Ключевое понятие для решения данной проблемы - "раскол".
Раскол - это фундаментальная категория, и историю российского общества невозможно объяснить только дуализмом, свести ее к развитию гражданского общества, понятого как магистральный монистический процесс, лишь осложненный теми или иными огрехами. Автор своим материалом вынуждает прийти к выводу, что анализ механизма раскола и должен стать фокусом концептуального исследования динамики российского общества.
Вся книга - вопреки декларациям автора - требует отказа от методологии, выдвигающей в центр "нормативный" линейный прогресс. В фокусе исследования неизбежно должен оказаться раскол между полюсами противоположных процессов. Именно там происходят решающие события: компромисс между полюсами в России всегда был динамичным, циклически смещался к полюсам своих возможностей - либо к распаду, конфликту, взаиморазрушению, либо к активизации сил, пытающихся вернуть общество к синкретизму. История России постоянно движется между попыткой подавления этого компромисса силами авторитарной бюрократии (абсолютный максимум был достигнут в результате коллективизации в советский период, превращения общины в колхозы) или силами активизирующегося локализма, разрушающего государство (например, крестьянские войны и смуты уничтожали государственную власть, заменяя ее общиной, казацким кругом, локальными функциями догосударственного управления; сегодня традиционный локализм смещает или пытается сместить центры власти к регионам и на еще более низкие уровни). Ахиезер А. Специфика исторического опыта России: трудности обобщения (Размышления над книгой Бориса Миронова) // Pro et Contra. Т. 5. Осень 2000.
Опыт России свидетельствует, что "сфера между " весьма проблематична для устойчивого компромисса (для Миронова же двойственность - это область компромисса), тем более в условиях большого общества. Автор не замечает, что именно в этом пункте решается судьба его концепции, которую можно считать концепцией дуальности социальной истории вопреки его попытке подать ее как монистическую концепцию прогресса к гражданскому обществу. Из книги неясно, в какой мере утверждение права, гуманизация и т. д. в состоянии размыть толщу традиционализма, преодолеть его; непонятно, достаточны ли для этого сами масштабы и темпы роста гражданского общества и действительно ли в условиях реальной угрозы архаизации потенциал этого процесса достаточен, чтобы оттеснить традиционализм.
Работа Миронова ценна еще и тем, что в ней, по существу, развенчиваются некоторые мифы, как приукрашивающие историю России, так и демонизирующие ее. Среди них широко распространенное убеждение, будто в России всегда во всем виновата власть, в которой собрались исключительно мерзавцы, злодеи, преступники и воры, или, например, представление, что в основе всех общественных процессов лежит экономика, сводимая к корыстному интересу. И главное, Миронов последовательно и доказательно опроверг глубоко укорененное заблуждение, будто народ (крестьянство и городские низы) и есть носитель высшей мудрости, будто он способен самостоятельно, без диалога с властью и духовной элитой наиболее эффективно решать свои проблемы.
В размышлениях над исследованием Миронова я затронул далеко не все проблемы, поднятые автором. Например, я не касался темы России как империи и национального государства, которую автор подробно освещает. Ограничусь здесь только одним соображением относительно того, была ли Россия колониальной державой. Однозначно ответить на этот вопрос невозможно: своеобразие российского исторического процесса дает основания считать, что на конкретном историческом этапе Россия относилась к самой себе, как к колонии. Отсюда - хищнический подход к своим человеческим ресурсам, доведенный до крайней точки в советский период.
Фундаментальный труд Бориса Миронова свидетельствует о существенном продвижении к полному и глубокому освещению социальной истории нашей страны, о стремлении найти новые ракурсы для ее объяснения, а также о возвращении к некоторым старым, идеологически дискредитированным в советское время представлениям, которые сегодня выглядят вполне здравыми. Но нельзя не отметить и концептуальную противоречивость исследования. Эта его особенность, несомненно, есть результат серьезного отставания сложившейся в общественной науке методологии, которая не поспевает за усложнением человеческой реальности и связанных с этим проблем. Как бы то ни было, рецензируемая книга еще раз напоминает нам, что умножение знаний настоятельно требует углублять методологию их получения и обобщения на всех уровнях анализа.
В конце 1980-х - начале 1990-х годов историков-профессионалов особенно часто упрекали в том, что они отстают от потребностей жизни, запросов дня. В ответ порой слышалось как рефрен, что писание истории - дело не скорое, по самой своей природе консервативное. Новую книгу петербургского историка Бориса Миронова, безусловно, можно считать одним из действительно неспешных и весомых ответов на тот вызов, который был брошен профессиональной историографии не только перестроечной публицистикой, но и всей жизнью, ее радикально изменившимися условиями, тем более что и сам автор датирует возникновение замысла книги тем памятным временем. Обращаясь к фундаментальным проблемам социального бытия России в поисках широкого научного синтеза, автор не столько уходит от современности, сколько постоянно возвращается к ней. Это позволяет говорить о воспроизведении в современных условиях давней традиции отечественной историографии, еще в середине XIX века самоопределявшейся в качестве историко-научного знания, дающего свой прогноз социального развития России. Редакцией журнала "Отечественная история" проведен обмен мнениями об этой книге. В нем приняли участие: Владимир Булдаков, Джон Бушнелл (Нортвестернский университет, США), Питер Гейтрелл (Манчестерский университет, Великобритания), Наталья Дроздова (Санкт-Петербургский университет), Павел Зырянов (Институт российской истории РАН), Александр Камкин (Вологодский педагогический университет), Михаил Долбилов, Михаил Карпачев (Воронежский университет), Наталья Куксанова, Татьяна Леонтьева (Тверской университет), Александр Куприянов, Андрей Медушевский (Институт российской истории РАН), Дэвид Мэйси (Миддлбери Колледж, США), Николай Романовский (журнал "Социологические исследования"), Сергей Секиринский (Институт российской истории РАН), Михаил Шиловский (Новосибирский университет), Даниэл Филд (Сиракузский университет, США), Грегори Фриз (Брандайский университет, США), Манфред Хильдермайер (Геттингенский университет, Германия), Александр Шевырев (МГУ имени М.В. Ломоносова) и др.
А.Камкин считает, что «Показательно, что к рубежу веков одна за другой стали выходить не привычные коллективные обобщающие труды, а крупные авторские работы с оригинальными концепциями отечественной истории, опирающиеся на новые методологии. Достаточно напомнить о работе Леонида Милова "Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса" (М.: РОССПЭН, 1998). И вот буквально вслед за нею в свет выходит двухтомник Миронова». «Социальная история России» Б. Н. Мировнова. "Круглый стол"/ Сост. С. Секиринский // Отечественная история. 2000. №6; 2001. №1.
П.Гейтрелл: «Трудно предположить, что кто-нибудь другой, кроме него, мог бы взяться за решение этой задачи. Мне не известно ни одного равноценного исследования, например, в британской историографии. Только недавняя "Social History of Modern Britain" ("Социальная история Британии нового времени") наибольшим образом приближается к книге Миронова по своему масштабу, но это - коллективный труд».
Д.Филд: «Миронов не только работал единолично, но и дал простор своей личности (ему не страшно авторское "я") и своим иногда своеобразным взглядам, как и следует, может быть, автору, который рисует и прославляет развитие индивидуализма в России».
П.Зырянов: «Но вот что действительно ему не свойственно, так это, на мой взгляд, любовь к фактам как таковым, к их прихотливой игре, к несистематизированному течению событий. Нет, у него все заорганизовано, на все надета схема, всюду дисциплина. Я не помню, чтобы на протяжении всего двухтомного произведения встретилась яркая психологическая характеристика какого-нибудь исторического деятеля. Лица только на форзацах, в тексте - социологизированные человеческие массы. Пожалуй, только для себя автор оставляет право на яркость и индивидуальность».
М.Долбилов: «Число присутствующих в исследовании конкретных исторических персонажей сравнительно с общим его объемом не так уж велико, причем цари, министры и чиновники традиционно занимают среди них заметное место. И тем не менее на развертывающемся перед читателем полотне Россия прорисовывается в своей подлинно человеческой ипостаси, в измерении людских страстей, надежд, радостей и бедствий, людского трудолюбия и праздности, душевности и равнодушия, доброты и жестокости. Даже пресловутый взяточник (о нем ли, казалось бы, рассуждать?) благодаря авторскому вниманию к социальному миру человека выступает в новом и неожиданном качестве регулятора общественных противоречий».
С.Секиринский: «Двухтомник Миронова возвращает нас и к обсуждению предмета социальной истории в свете перспективы широкой интеграции современного историко-гуманитарного знания, в центре которого должен стоять человек, а не заслоняющие его общественные структуры или умозрительные конструкции. Именно такое авторское намерение ярко выражено эпиграфом, составленным из взаимоисключающих, но почти синхронных высказываний Пушкина: "Черт догадал меня родиться в России с душою и талантом!" и "Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал". Заявленный этим двуединым эпиграфом перспективный аналитический ракурс, к сожалению, не всегда раскрывается по ходу исследования, хотя изначальной чертой настроений не одного поколения образованных русских в XIX веке была именно амбивалентность, двойственность восприятия окружающей действительности и существующей власти. В этом отношении особенно выразительна позиция известного либерала Константина Кавелина. Доведенный до восторженного исступления известием о смерти "калмыцкого полубога", "исчадия мундирного просвещения" и "нового Навуходоносора" Николая I, Кавелин все же не находил в России другой политической силы, способной к осуществлению формирующихся либеральных требований, кроме самодержавия».
Т.Леонтьева: «Книга, в основе которой лежат системные представления о развитии российского общества, активизирует полемику о факторах его стабилизации и дестабилизации как в прошлом, так и настоящем - она актуальна в хорошем смысле слова. Автор предлагает взглянуть на опыт эволюционного развития России, что все еще непривычно для отечественных авторов, до сих пор сознательно или бессознательно нацеленных на поиски революционаризма».
Д.Бушнелл: «Картина поступательного движения общественных и правительственных институтов старой России от крепостничества и бесправия к личным и политическим правам и самоуправлению составляет основу тезиса Миронова о нормальности русской истории. Его доводы вполне состоятельны. Однако в них слышится голос гегельянца-государственника. Он полагает, что в целом путь общественного и политического развития, которым Россия следовала с XVIII по XX век, был для нее и наилучшим, и единственным: что существует, то и должно быть. Государственник Миронов задним числом выражает последовательное одобрение политическим мерам, направленным на поддержание твердого контроля со стороны центра, таким, как контрреформы Александра III и сильная исполнительная власть думской монархии. Однако если, с одной стороны, народ был не готов к парламентской демократии, то, с другой стороны, образованная общественность была более не готова терпеть антилиберальный авторитарный режим. Но ставка на авторитаризм в конце концов провалилась. Разве не было бы разумней, если бы в 1906 году царь уступил Думе и назначил ответственных министров?»
Д.Мэйси: «Миронов создает новую парадигму российской истории, которая лишь на первый, поверхностный взгляд напоминает либерально-виговскую версию. В действительности он совершил для понимания Старого режима России нечто аналогичное тому, что Коббан (Соbban) и его преемники, так называемые историки-ревизионисты, для нашего понимания происхождения Французской революции, и, без сомнения, наследство Миронова будет также спорным по крайней мере некоторое время».
Н.Дроздова: «Социальная история России действительно демонстрирует множество сходных тенденций с Западом. Но в России имел место ряд явлений, определявших основы ее социального строя, которые отсутствовали на Западе. Миронов же считает, что поскольку Россия в ходе своей эволюции повторяла путь Запада, то в ее социальной ткани не возникало принципиально отличных институтов. Доминирующей тенденцией было сходство, а все то, что в императорский период считалось национальной спецификой русских (крепостное право, община и др.), несколькими поколениями ранее встречалось в других европейских странах. Но сходство само по себе еще ничего не доказывает. Явления могут быть похожи, но не иметь ничего общего. Историческая компаративистика пока находится в стадии становления, и, чтобы реализовать принцип сопоставимости, нужны точные инструменты и средства. В свою очередь, на Западе существовали институты, которых не было в России. Одним из важнейших являлся комплекс институтов феодализма и феодального права, имевший принципиальное значение в процессе трансформации Запада от традиционного общества к современному».
П.Гейтрелл: «Как заметил один западный историк, "чем большее число российских правителей пытались модернизировать государство, тем более отсталой империя становилась". В качестве одного из способов представления прошлого модернизационная модель не оставляет места для тех форм социального поведения и организации людей, которые не пересекаются с данной схемой и являются уже по определению отсталыми. Миронов - слишком внимательный ученый, чтобы пропустить своеобразие социальной организации и культурной практики в дореволюционной России, но его книга тем не менее имеет тенденцию минимизировать его в поиске "прогрессивных" сил. Так, он уделяет мало внимания маргинальным социальным группам. Было бы также интересно знать, как будет выглядеть российская модернизация, если ее изучать с точки зрения нерусских меньшинств - от периферии, а не от Центра. Наконец, стоит отметить, что Миронов придает большое значение тому, как модернизация обеспечивала возможности для индивидуальной деятельности и самоопределения. Однако этот подход не принимает в расчет вызова, сделанного прежде всего Мишелем Фуко понятиям Просвещения об автономном "я". Согласно Фуко, "современное я" производится и ограничивается изменяющимися режимами знания и технологии власти, которые работают вместе на различных уровнях. Хотя я знаю, что простое упоминание имени Фуко может вызвать дрожь в позвоночнике некоторых историков».
В.Булдаков: «Если Миронов изначально (это видно из заглавия) настроен убедить читателя, что на протяжении двух с половиной веков Россия уверенно двигалась к активной форме индивидуализма, демократической семье, гражданскому обществу и правовому государству, то реальная, поставленная всеми последующими событиями проблема, точнее - ее часть, состоит в другом: насколько органичным - по отношению к внутреннему и внешнему миру - было это движение России по времени, какие специфические трудности подстерегали ее - несколько громоздкую для кабинетных экспериментов евразийскую империю - на этом пути? Далее: историк обязан видеть в чисто эволюционном процессе факторы непредсказуемости. Автор громадное место уделяет статистике смертности и рождаемости. Но не стоило ли в связи с этим более основательно задуматься о том, какое место в российской, как и в мировой истории занимали процессы природной саморегуляции, чем оказалось обусловлено то, что люди посягнули на естественное развитие, начав эксперименты с "ускорением" общественного развития, в какой мере катастрофичность российской истории связана со всем этим. В истории все определяется не так называемыми объективными факторами, а людскими представлениями - часто идущими вразрез с ними. Кстати, небрежение этим фактором - опасный стереотип "просвещенного" сознания. Скажем, автор указывает на "оптимистичную" оценку специалистами фактора роста деревенского хулиганства в 1914 году. Но при известных условиях этот фактор стал психоосновой российской революционности. Сама природа всякой социальной тенденции является ситуационно двоякой - она может сработать и во благо, и во вред обществу. В том-то и дело (или беда), что для такой сверхсложноорганизованной системы, как Россия, опаснее всего была потеря равновесия, всегда чреватая "стабилизирующим" откатом назад, - ситуация, в которой, кстати сказать, мы пребываем в настоящее время».
Страницы: 1, 2, 3, 4
|