Требование
Платона, чтобы правили мудрецы, обладатели истины, философы17,
проистекает, разумеется, из проблемы выбора и обучения правителей. В чисто
персоналистской, противоположной институциональной теории эту проблему можно
было бы решить, просто провозгласив, что правитель должен быть настолько
мудрым, чтобы уметь выбрать наилучшего преемника. Однако этот подход к проблеме
не очень удачен. Слишком многое зависело бы от неподконтрольных обстоятельств,
случайность могла бы разрушить будущую стабильность государства. Поэтому
попытка контролировать обстоятельства, предвидеть, что может произойти, и
подготовиться к этому, — такая попытка должна в данном случае, как и во всех остальных,
привести к отказу от чисто персоналистского решения и к его замене
институциональным. Как уже говорилось, попытка планировать будущее неизбежно
приводит к институционализму.
Что же требует
Платон от этой высшей степени образования? Его требования замечательны. Он
требует, чтобы принимались лишь те, чей расцвет уже миновал. «Когда же их сила
иссякнет и не по плечу будут им гражданские и воинские обязанности, тогда
наконец наступит для них приволье...»18, а именно — им будет
разрешено вступить в священную область высшего диалектического обучения.
Причина, по которой Платон вводит это удивительное правило, достаточно ясна. Он
боится власти мышления. «Все великое неустойчиво»19 — в этом
замечании Платон признается, что его страшит влияние, которое может оказать
философское мышление на человека, не стоящего на пороге старости. (Все это он
вкладывает в уста Сократа, погибшего, защищая свое право на свободные беседы с
молодежью.) Однако именно этого нам и следовало ожидать, учитывая, что основная
цель Платона — задержать политические перемены. В молодости представители
высшего класса должны воевать. Когда же они состарятся для самостоятельного
мышления, они станут догматическими учениками и в них вдохнут мудрость и
авторитет, так что сами они станут мудрецами и передадут будущим поколениям
свою мудрость — учение о коллективизме и авторитарности. (стр 173-174)
… То, что я
действительно критикую, — это тенденцию обременять институты, особенно
воспитательные учреждения, невыполнимой задачей выбора лучших. Это никогда не
должно быть их задачей. Такая тенденция превращает нашу систему образования в
беговую дорожку, а курс обучения — в бег с препятствиями. Вместо того, чтобы
поощрять учащегося посвятить себя учению ради учения, вместо того, чтобы
поддерживать его подлинную любовь к изучаемому предмету и исследованию23,
его поощряют учиться ради личной карьеры, его вынуждают приобретать только те
знания, которые помогут ему преодолеть препятствия на пути к продвижению.
Другими словами, даже в сфере науки наши методы отбора основаны на обращении к
личным амбициям в самой грубой форме. (Когда коллеги взирают на усердного
учащегося с подозрением, то это лишь естественная реакция на такое обращение.)
Невыполнимое требование институционального выбора интеллектуальных лидеров
ставит под угрозу саму жизнь не только науки, но и интеллекта. (стр 176-177)
Итак,
политическая программа Платона была в гораздо большей степени
институциональной, чем персоналистской. Он надеялся задержать политические
перемены с помощью институционального контроля за передачей власти. Платон
предполагал, что такой контроль может осуществляться с помощью системы
образования, в основе которой лежит авторитаристский подход к обучению, т. е.
признание авторитета ученого эксперта и человека «бесспорной честности». Вот во
что превратил Платон сократовское требование к ответственному политику,
состоявшее в том, чтобы любить истину, не стремясь стать экспертом, и быть
настолько мудрым, чтобы знать свою ограниченность26.(стр 178)
7.Философ как правитель
Государство
на общественный счет соорудит им памятники и будет приносить жертвы, как
божествам, если это подтвердит Пифия, а если нет, то как счастливым и
божественным людям.
Платон
Контраст между учениями Платона и
Сократа еще более отчетлив, чем мне удалось показать ранее. Платон, как уже
было сказано, следовал Сократу в определении философа. «А кого же ты считаешь
подлинными философами? — Тех, кто любит усматривать истину», — читаем в
«Государстве»1. Однако, утверждая это, Платон не совсем искренен. В
действительности он в это не верит, так как в других местах он открыто
заявляет, что лгать и вводить в заблуждение — одна из царских привилегий
правителя: «Уж кому-кому, а правителям государства надлежит применять ложь как
против неприятеля, так и ради своих граждан — для пользы своего государства, но
всем остальным к ней нельзя прибегать»2.
«Для пользы своего государства», —
говорит Платон. Вновь мы видим, что принцип коллективной пользы выдвигается в
качестве основополагающего этического критерия. Тоталитаристская мораль
подчиняет себе все, даже определение идеи Философа. Едва ли нужно упоминать,
что согласно тому же принципу политической целесообразности, подданные обязаны
говорить правду: «Если правитель уличит во лжи какого-нибудь гражданина… он
подвергнет его наказанию за то, что тот вводит гибельный обычай,
переворачивающий государство, как корабль» 3. Только в
этом несколько неожиданном смысле платоновские правители — правители-философы
любят истину.(стр 179)
Первая и
важнейшая функция философа-правителя — образовать государство и выработать для
него законы. Понятно, почему для этой цели Платону необходим философ. Чтобы
государство было неизменным, оно должно быть точной копией божественной формы
или идеи Государства. Однако только философ, знаток высшей из наук — диалектики
— способен видеть небесный подлинник и подражать ему. Особенно энергично Платон
подчеркивает это в той части «Государства», где он приводит доводы в пользу
верховной власти философов24. Философы «любят усматривать истину», а
настоящий влюбленный всегда любит видеть целое, а не просто части. Поэтому в
отличие от обычных людей, которые любят чувственные вещи и «радуются прекрасным
звукам, краскам и очертаниям», философ хочет «видеть природу красоты самой по
себе» — форму или идею Красоты. Таким образом, Платон придает новое значение
термину «философ»: это тот, кто любит и видит божественный мир форм и идей.
Поэтому философ – это человек, который может стать основателем добродетельного
государства25. (стр 186-187)
Лучший способ
выяснить, почему философ необходим в качестве постоянного правителя, — это
задать следующий вопрос: «Что, согласно Платону, произойдет с государством,
которым не правит постоянно философ?» Платон ясно ответил на этот вопрос. Если
стражи государства, даже очень совершенного, не ведают о пифагорейской мудрости
и о платоновском Числе, то сословие стражей, а вместе с ним и все государство,
выродится.
Итак, забота о
чистоте сословия (т. е. расизм) занимает гораздо более важное место в
платоновской программе, чем могло показаться на первый взгляд. (стр 190)
…никто,
кроме Платона, не знал секрета воспитания истинного класса стражей, не имел к
нему ключа. Это может означать только одно: правитель-философ — это сам Платон,
«Государство» — это стремление самого Платона к царской власти, которую он
заслуживает, так как в нем соединились философ и законный наследник
Кодра-мученика, последнего афинского царя, который, согласно Платону,
пожертвовал собой «ради сохранения царства для своих детей».(стр 195)
Вооружившись
порцией иронии, мы, возможно, увидим, что история Платона имеет печальное
сходство с невинной и бессознательной сатирой на платонизм — с историей
«Безобразной таксы» по имени Тоно, создавшей по своему образу царственную идею
«Великой собаки» (однако впоследствии, к счастью, обнаружившей, что она и есть
на самом деле Великая собака)62.
Каким памятником человеческому ничтожеству является идея
правителя-философа! Какой контраст она составляет с простотой и человечностью
Сократа, предостерегавшего политика против опасности ослепления собственной
властью, совершенством и мудростью и пытавшегося научить его самому важному, а
именно тому, что все мы — хрупкие люди. Какое падение — от сократовского мира
иронии, разума и честности к платоновскому царству вождей, магическими силами возвышаемых
над обычными людьми, хотя и не настолько высоко, чтобы уберечь их от
использования лжи или от постыдной сделки шамана — в обмен на власть над своими
товарищами поведать им магические рецепты приумножения скота.
8. Эстетизм, утопизм и идея
совершенства
Платон
был художником, и, как многие из хороших художников, он пытался мысленно
увидеть модель, «божественный образец» своей работы и точно его «скопировать».
Множество приведенных в предыдущей главе цитат иллюстрируют это его стремление.
То, что Платон называет диалектикой, — это по сути интеллектуальная интуиция
мира чистой красоты. Для него обученные философы — это люди, которые «лицезрели
правду относительно всего прекрасного, справедливого и доброго»10 и
которые могут перенести ее с небес на землю Политика, по Платону, — царское
искусство, искусство не в метафорическом смысле, как если бы мы говорили об
искусстве управления людьми или об искусстве воплощения чего-то в жизнь, а
искусство в буквальном смысле этого слова. Это искусство композиции — вроде
музыки, живописи или архитектуры. Платоновский политик создает города во имя
красоты.
Однако для меня
все это неприемлемо. Я не верю, что человеческие жизни можно использовать как
средство удовлетворения потребности художника в самовыражении. Напротив,
следует требовать, чтобы каждый человек, если oн того пожелает, был вправе сам моделировать свою жизнь в той
степени, в какой это не затрагивает интересов других людей. Как бы я ни
сочувствовал такому эстетическому импульсу, я полагаю, художник должен поискать
другой материал для самовыражения. Я требую, чтобы политики защищали принципы
эгалитаризма и индивидуализма. Мечты о красоте должны подчиняться необходимости
помощи людям, которые несчастны или страдают от несправедливости, а также
необходимости создания институтов, служащих таким целям11.(стр
207-208)
Так мы приходим к
более важной второй точке зрения, на основе которой мы можем критиковать
платоновский эстетический радикализм, а именно — к скрытому в радикализме
иррационализму. Во всех делах мы можем обучаться только методом проб и ошибок,
впадая в заблуждения и исправляясь. Мы никогда не можем полагаться на
вдохновение, хотя именно вдохновение может оказаться особенно ценным, если мы
можем проверить его на опыте. У нас нет оснований полагать, что полная
перестройка нашего социального мира незамедлительно приведет к хорошо
работающей социальной системе. Напротив, следует ожидать, что при
недостатке опыта будет сделано много ошибок, которые можно устранить лишь путем
долгого и трудного процесса мелких исправлений, другими словами, тем
рациональным методом постепенной инженерии, который мы здесь отстаиваем. Те,
кому этот метод не нравится, потому что он недостаточно радикален, должны будут
«смыть» свое вновь созданное общество с тем, чтобы начать писать заново на
чистом холсте. Поскольку новое начало по тем же самым, что и прежде, причинам
также не приведет к совершенству, они должны будут повторять этот процесс, не
получая никаких результатов. Те же, кто согласен с этим и готов принять наш
более скромный метод частных улучшений, но лишь после первой радикальной
очистки холста, вряд ли избегнут критики в том, что эти их первые
широкомасштабные и насильственные меры вовсе не были необходимы.
Эстетизм и
радикализм должны привести нас к отказу от разума и к замене его безрассудной
надеждой на политические чудеса. Источником этой иррациональной установки
является отравление мечтами о прекрасном мире. Именно такую установку я называю
романтизмом14. Можно искать небесный град в прошлом или в
будущем, можно звать «назад к природе» или «вперед к миру любви и красоты», но
это всегда — призыв к нашим эмоциям, а не к разуму. Даже лучшие намерения
создать на земле рай могут превратить ее только в ад — в ад, который человек —
и только он — может создать своим собратьям. (стр 210-211)
Мотивы Платоновской борьбы
9. Открытое общество и его враги
У
Сократа был только один достойный последователь — его старый друг
Антисфен, последний представитель Великого поколения. Платон, самый одаренный
из его учеников, оказался и самым неверным из них. Он предал Сократа точно так
же, как предали его и дяди Платона. Эти не только предали его, но еще и
пытались сделать соучастником своей политики террора. Однако не преуспели в
этом, поскольку он оказал им сопротивление. Платон попытался вовлечь Сократа в
свою грандиозную попытку построения теории задержанного общества. И ему это
удалось без труда, поскольку Сократ был уже мертв.
Я, конечно, знаю,
что это суждение покажется чересчур резким даже тем, кто критически относится к
Платону55. Однако трудно вынести другой приговор, если посмотреть на
«Апологию Сократа» и «Критона» как на последнюю волю Сократа и если сравнить
это его завещание с завещанием Платона — «Законами».
То, что нам
следует извлечь из Платона, в точности противоположно тому, что он пытался
преподать нам. И этот урок не следует забывать. Бесспорно, платоновский
социологический диагноз превосходен, но предложенная им теория еще хуже, чем то
зло, с которым он пытался бороться. Остановка политических изменений не даст
средства лечения болезни. Она не может принести счастья. Мы никогда не сможем
вернуться к мнимой невинности и красоте закрытого общества70. Нашу
мечту о небе нельзя воплотить на земле. Случилось так, что мы однажды стали
полагаться на разум и использовать способность к критике, и как только мы
почувствовали голос личной ответственности, а вместе с ней и ответственности за
содействие прогрессу знания, мы уже не можем вернуться к государству,
основанному на бессознательном подчинении племенной магии. Для вкусивших от
древа познания рай потерян. Чем старательнее мы пытаемся вернуться к
героическому веку племенного духа, тем вернее мы в действительности придем к
инквизиции, секретной полиции и романтизированному гангстеризму. Начав с
подавления разума и истины, нам придется закончить жестоким и насильственным
разрушением всего человеческого.71 Нет пути назад к
гармоническому государству природы. Если мы повернем назад, то нам придется
пройти весь путь — мы будем вынуждены вернуться в животное состояние.
Мы должны
серьезно исследовать эту проблему, как бы трудно ни было это сделать.
Если мы мечтаем о возвращении к своему детству, если мы испытываем искушение
опереться на других и таким образом быть счастливыми, если мы стремимся
уклониться от задачи нести свой крест гуманности, разума и ответственности,
если мы потеряли мужество и хотим избавиться от напряжения, — то нам следует
найти опору в ясном понимании того простого выбора, перед которым мы стоим. Мы
можем вернуться в животное состояние. Однако, если мы хотим остаться людьми, то
перед нами только один путь — путь в открытое общество. Мы должны продолжать
двигаться в неизвестность, неопределенность и опасность, используя имеющийся у
нас разум, чтобы планировать, насколько возможно, нашу безопасность и
одновременно нашу свободу.
Страницы: 1, 2, 3, 4
|