можно
оговорить достаточно корректно некое значение, приписы-
ваемое
, ну, скажем, выражению "я знаю". Допустим, оно будет
означать
"на том уровне возможности познания, на каком я нахо-
жусь
и при использовании всех способов и средств познания, ка-
ковыми
я располагаю, при наличии у меня информации и сведений
по
этому вопросу определенного объема и определенной достовер-
ности,
я прихожу к существованию такого-то сведения". Очевид-
но,
что каждый, исходя их своих взглядов на познаваемость ис-
тины,
воспримет это высказывание эмоционально, я подчеркиваю,
эмоционально,
по-разному: одни вспримут его как некое более
или
менее достоверное, имеющее право на существование, другие
-
как нонсенс; однако, мне кажется , что некоторая четкость,
корректность
в восприятии и понимании этого высказывания все
же
должна появиться, что, конечно же, не решит самого вопроса
правоты
агностицизма, однако, возможно, несколько облегчит за-
дачу
нахождения общего языка. Кстати, к вопросу о средствах
познания
мира. Монтень, как мне кажется, довольно интересно
подходит
к этой теме:
"
Быть может, из-за отсутствия какого-нибудь чувства сущность
вещей
большей частью скрыта от нас. Кто знает, не проистекают
ли
отсюда те трудности, на которые мы наталкивается при иссле-
довании
многих творений природы.Не объясняются ли многие дейс-
твия
животных, превосходящие наши возможности, тем, что они
обладают
каким-то чувством, которого у нас нет. Не живут ли
некоторые
из них благодаря этому более полной и более совер-
шенной
жизнью, чем мы... Мы воспринимает яблоко почти всеми
нашими
чувствами, мы находим в нем красоту, гладкость, аромат
и
сладость; но оно может, кроме того, иметь и другие еще
свойства,
как, например, способность сохнуть или сморщиваться,
для
восприятия которых мы не имеем соответствующих чувств.
Наблюдая
качества, которые мы называем во многих веществах
скрытыми,
- как, например, свойство магнита притягивать железо
-
нельзя ли считать вероятным, что в природе имеются чувства,
которые
способны судить о них и воспринимать их, и что, из-за
отсутствия
этих способностей у нас, мы не в состоянии познать
истинную
сущность таких вещей. Какое-то особое чувство подска-
зывает
петухам, что наступило утро или полночь, что и застав-
ляет
их петь; какое-то чувство учит кур, еще не имеющих ника-
кого
опыта, бояться ястреба; какое-то особое чувство предуп-
реждает
цыплят о враждебности к ним кошек, но не собак и зас-
тавляет
их насторожиться при вкрадчивых звуках мяуканья, но не
бояться
громкого и сварливого собачьего лая; оно учит ос, му-
равьев
и крыс выбирать всегда самый лучший сыр и самую спелую
грушу,
еще не отведав их; учит оленя, слона и змею узнавать
определенные,
целительные для них травы. Нет такого чувства,
которое
не имело бы большой власти и не являлось бы средством
для
приобретения бесконечного количества познаний. Если бы мы
не
воспринимали звуков, гармонии, голоса, это внесло бы нево-
образимую
путаницу во все остальные наши знания. Ведь, кроме
непосредственных
показаний каждого чувства, мы извлекаем мно-
жество
сведений, выводов и заключений о других предметах путем
сравнения
свидетельств одного чувства со свидетельствами дру-
гого.
Мы установили какую-нибудь истину, опираясь и сообразу-
ясь
с нашими пятью чувствами, но, может быть, для достоверного
познания
ее, самой ее сущности, нужно было бы получить согла-
сие
и содействие не пяти, а восьми или десяти чувств..."
Конечно, было бы интересным обладать всеми чувствами, кото-
рые
имеются вообще на Земле у представителей различных видов
животных,
однако не окажется ли человек неподготовленным При-
родой,
внутренее к такому , судя по всему, испытанию! И если
верить
учению Пифагора о переселении душ и индийским теориям,
то,
может быть, и удастся обладать (по очереди) всеми сущест-
вующими
чувствами. Жаль, конечно, что это наверняка не прине-
сет
усиления комплекса средств познания...
"Протагор утверждал, что в природе нет ничего, кроме сомне-
ния,
и что обо всех вещах можно спорить с одинаковым основани-
ем
и даже о том, можно ли спорить с одинаковым основанием обо
всех
вещах; Навсифан заявлял, что из тех вещей, которые нам
кажутся,
ни одна не существует с большей вероятностью, чем
другая,
и что нет ничего достоверного, кроме недостоверности;
Парменид
утверждал, что ничто из того, что нам только кажется,
не
существует вообще и что существует только единое; Зенон ут-
верждал,
что даже единое не существует и что не существует ни-
чего...
Для нас "поступать согласно природе" значит "поступать
согласно
нашему разуму", насколько он в состоянии следовать за
ней
и насколько мы в состоянии распознать этот путь; все, что
выходит
за пределы разума, чудовищно и хаотично. Но с этой
точки
зрения наиболее проницательным и изощренным людям все
должно
представляться чудовищным, ибо человеческий разум убе-
дил
их, что нет никаких серьезных оснований утверждать даже
то,
что снег бел (Анаксагор заявлял, что он черен). Все неяс-
но:
существует ли что-нибудь или ничего не существует, знаем
ли
мы что-либо или ничего не знаем, живем мы или нет... Ибо
Еврипид
сомневался, является ли наша жизнь жизнью или же жизнь
есть
то, что мы называем смертью."
Здесь Монтень подходит к одному из самых сложных, на мой
взгляд,
вопросов философии.
"Еврипид сомневался не без основания; действительно, почему
называть
жизнью тот миг, который является только просветом в
бесконечном
течении вечной ночи и очень кратким перерывом в
нашем
постоянном и естественном состоянии, ибо смерть занимает
все
будущее и все прошлое этого момента, да еще и немалую
часть
его самого. Другие уверяют, что нет никакого движения и
что
ничто не движется, как утверждают последователи Мелисса
(ибо
если существует только единое, то оно не может ни обла-
дать
сферическим движением, ни передвигаться с места на место,
как
это доказывает Платон), и что в природе нет ни рождения,
ни
истлевания..." Я думаю, что на самом деле человеку познать
свое
место в мире, во вселенной сложнее, наверное, чем познать
что-либо
еще, так как здесь необходимо иметь представление и о
человеке,
и о вселенной. Достижение знания и о том, и о другом
я
считаю достаточно проблематичным для человека. Признаю, что
история
человечества и философии знала великих, по-настоящему,
людей,
которые были способны сделать разного рода попытки пос-
тижения
бытия, удачные и не очень. Человечество обязано им
очень
многим. Однако, даже не говоря о достижениях цивилиза-
ции
и прочих условиях, влияющих на степень познания человека и
вселенной,
а ведя речь только о разуме человеческом, мне ка-
жется,
и ,скорее всего, это чисто интуитивно, что человек да-
леко
не до конца реализовал свои собственные возможности в
познании
мироздания и самого себя же. На мой взгляд, должно
быть
возможным более близкое приближение к истине, чем те уче-
ния,
которые уже имеют место быть. Этому же может способствовать
также
и современное представление о физической природе вещей и
тому
подобные знания. Возможен так же и вариант, когда такое
знание
уже было приобретено человечеством, но это учение либо
не
дошло до наших дней, либо рефлексия его была не до конца
полной.
Зная о приверженности Монтеня идеям скептицизма, можно было
бы
говорить и о некой склонности его к восприятию идей агнос-
тиков,
однако это не совсем так:
"Я убеждаюсь, что философы-пирронисты не в состоянии выра-
зить
свою основную мысль никакими средствами речи; им понадо-
бился
бы какой-то новый язык! Наш язык сплошь состоит из со-
вершенно
неприемлемых для них утвердительных предложений,
вследствие
чего, когда они говорят "я сомневаюсь", их сейчас
же
ловят на слове и заставляют признать, что они, по крайней
мере,
уверены и знают, что сомневаются. Это побудило их искать
спасения
в следующем медицинском сравнении, без которого их
способ
мышления был бы необъясним: когда они произносят "я не
знаю"
или "я сомневаюсь", то они говорят, что это утверждение
само
себя уничтожает, подобно тому как ревень, выводя из орга-
низма
дурные соки, выводит вместе с ними и самого себя.
Этот образ мыслей более правильно передается вопросительной
формой:
"Что знаю я" - как гласит девиз, начертанный у меня на
коромысле
весов".
Эти слова Монтень заимствовал у Сократа, часто имевшего
обыкновение
говорить: "Знаю, что ничего не знаю". Таким обра-
зом,
пирронизм "Опытов" представляет собой критику старого
мышления
и служит способом доказательства того, что разум че-
ловека
обнаруживает себя в беспредельном разнообразии своих
возможностей.
Монтень не отказывается от познания мира и исти-
ны,
скептицизм его не имеет абсолютного характера. Различие
теорий,
мнений, их переменчивость и непостоянство говорят о
неисчерпаемости
природы и мысли человека, но отнюдь не о ее
бессилии.
"Нелегко установить границы нашему разуму; он любоз-
нателен,
жаден и столь же мало склонен остановиться, пройдя
тысячу
шагов, как и пройдя пятьдесят. Я убедился на опыте, что
то,
что осталось неизвестным одному веку, разъясняется в сле-
дующем".
Пирронизм французского писателя имеет определенные черты
диалектического
мировоззрения. "Разве самая утонченная муд-
рость
не превращается в самое явное безумие. Подобно тому, как
самая
глубокая дружба порождает самую ожесточенную вражду, а
самое
цветущее здоровье - смертельную болезнь, точно так же
глубокие
и необыкновенные душевные волнения порождают самые
причудливые
мании и помешательства; от здоровья до болезни
лишь
один шаг. На поступках душевнобольных мы убеждаемся, как
непосредственно
безумие порождается нашими самыми нормальными
душевными
движениями".
Открытия эпохи Возрождения резко раздвинули границы челове-
ческих
знаний. Для человека средних веков, воспринимавшего мир
как
геоцентристскую систему, привыкшего к строгой градации
всех
общественных и духовных отношений, когда предмет и явле-
ния
воспринимались неподвижно и закреплялись навсегда в ка-
ком-нибудь
ряду, мир вдруг раздвинулся до непостижимой беско-
нечности
и неисчерпаемости: человек словно попадал из знакомой
местности,
где он все знал и мог ориентироваться, в чужую, где
ему
нужно было заново обнаруживать новые точки отсчета и ори-
ентиры.
Возникло множество различных миров. "Твой разум с пол-
ным
основанием и величайшей вероятностью доказывает тебе, что
существует
множество миров... В случае же если существует мно-
жество
миров, как полагали Демокрит, Эпикур и почти все фило-
софы,
то откуда мы знаем, что принципы и законы нашего мира
приложимы
также и к другим мирам. Эти миры, может быть, имеют
другой
вид и другое устройство. Эпикур представлял их себе то
сходными
между собою, то несходными. Ведь даже в нашем мире мы
наблюдаем
бесконечное разнообразие и различия в зависимости от
отдаленности
той или иной страны".
Скептицизм Монтеня сыграл определенную положительную роль в
отрицании
писателем различных предрассудков и веры в чудеса.
Он
категорически выступает против преследования "колдунов".
"Жизнь
наша есть нечто слишком реальное и существенно важное,
чтобы
ею можно было бы расплачиваться за какие-то сверхъес-
тественные
и воображаемые события... Каким бы безупречно прав-
дивым
ни казался человек, ему можно верить лишь в том, что ка-
сается
дел человеческих. Во всем же, что вне его разумения,
что
сверхъестественно, ему следует верить лишь в том случае,
если
слова его получают и некое сверхъестественное подтвержде-
ние.
Богу угодно было удостоить им некоторые наши свидетельст-
ва,
но не должно опошлять его и легкомысленно распространять
на
все решительно. У меня уши вянут от бесчисленных россказней
вроде
следующего: такого-то человека в такой-то день трое сви-
детелей
видели на востоке, трое других - на западе, в такой-то
час,
в таком-то месте, одетым так-то. Разумеется, я и себе са-
мому
в этом не поверил бы! Насколько естественнее и правдопо-
добней
допустить, что двое из этих свидетелей лгут, чем пове-
рить,
что какой-то человек мог за двенадцать часов с быстротою
ветра
перенестись с востока на запад! Насколько естественнее
считать,
что разум наш помутился от причуд нашего же расстро-
енного
духа, чем поверить, будто один из нас в своей телесной
оболочке
вылетел на метле из печной трубы по воле духа потус-
тороннего!
И для чего нам, постоянным жертвам воображаемых до-
машних
и житейских тревог, поддаваться обману воображения по
поводу
явлений сверхъестественных и нам неведомых. Мне кажет-
ся,
что вполне простительно усомниться в чуде, если во всяком
случае
достоверность его можно испытать каким-либо не чудесным
способом.
И я согласен со святым Августином, что относительно
вещей,
которые трудно доказать и в которые опасно верить, сле-
дует
предпочитать сомнение." Монтень не признает чудес, считая
что
нет ничего в природе, что выходило бы за пределы ее зако-
нов.
Никакой особой силы над природой нет. Я вполне согласна с
ним,
ибо разного рода происходящие чудеса возможно объяснить
и
нашим недостаточно полным, а скорее, совсем не полным, зна-
нием
законов природы; и тем, что при допущении идеи существо-
вании
иных миров возможно воздействие законов их природы на
нашу
жизнь при нашем с ними соприкосновении.
8. О МЕСТЕ ЧЕЛОВЕКА В МИРОЗДАНИИ
Монтень разрушает антропоцентризм, желание человека расс-
матривать
себя как центр вселенной. Он создает новую иерархию
человека
в мире. Несомненно наличие у Монтеня его стихийно-ма-
териалистического
убеждения в объективности независимо от всяк-
ого
сознания существующих предметов и объектов. Человек,считает
он,
не автономная единица в природе, живущая по сверхъестест-
венным
законам, которые полагаются неким верховным существом.
Он
часть природы и подчиняется естественным законам.
"Рассмотрим же человека, взятого самого по себе, без всякой
посторонней
помощи, вооруженного лишь своими человеческими
средствами
и лишенного божественной милости и знания, состав-
ляющих
в действительности всю его славу, его силу, основу его
существа.
Посмотрим. чего он стоит со всем этим великолепным,
но
чисто человеческим вооружением. Пусть он покажет мне с по-
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6
|