мощью
своего разума, на чем покоятся те огромные преимущества
над
остальными созданиями, которые он приписывает себе. Кто
уверил
человека, что это изумительное движение небосвода, этот
вечный
свет, льющийся из величественно вращающихся над его го-
ловой
светил, этот грозный ропот безбрежного моря, - что все
это
сотворено и существует столько веков только для него, для
его
удобства и к его услугам! Не смешно ли, что это ничтожное
и
жалкое создание, которое не в силах даже управлять собой и
предоставлено
ударам всех случайностей, объявляет себя власте-
лином
и владыкой вселенной, малейшей частицы которой оно даже
не
в силах познать, не то что повелевать ею! На чем основано
то
превосходство, которое он себе приписывает, полагая, что в
этом
великом мироздании только он один способен распознать
красоту
и устройство, что только он один может воздать хвалу
творцу
и отдавать себе отчет в возникновении и распорядке все-
ленной!
Кто для ему эту привилегию! Пусть он покажет нам гра-
моты,
которыми на него возложены эти сложные и великие обязан-
ности..."
Сегодня, думается, уже достаточно, к счастью, утвер-
дилось
представление о человеке как о части природы, и отнюдь
не
центральной. Однако психология современного человека далеко
не
перестролась в соответствии с этим принципом. Приведу наг-
лядный
пример, хотя таких примеров не тысяча, и не две (а осо-
бенно
в стране, где людям сначала приходится думать о хлебе
насущном
для собственного выживания, а потом уже о братьях
меньших).
Проведенные научные исследования, по недавнему сооб-
щению
средств массовой информации), доказали некоторую законо-
мерность:
чем больше объем мозга животного, тем оно разумнее.
Но
разве тогда не варварство, не дикость истреблять китов,
мозг
которых превосходит по объему даже мозг человека, считаю-
щего
себя наиболее разумным представителем фауны Земли!
"По суетности того воображения он равняет себя с богом, при-
писывает
себе божественные способности, отличает и выделяет
себя
из множества других созданий, преуменьшает возможности
животных,
своих собратьев и сотоварищей, наделяя их такой до-
лей
сил и способностей, какой ему заблагорассудится. Как он
может
познать усилием своего разума внутренние и скрытые дви-
жения
животных! На основании какого сопоставления их с нами он
приписывает
им глупость...
Когда я играю со своей кошкой, кто знает, не забавляется ли
скорее
она мною, нежели я с ею!
Тот недостаток, который препятствует общению животных с на-
ми,
- почему это не в такой же мере и наш недостаток, как их!
Трудно
сказать, кто виноват в том, что люди и животные не по-
нимают
друг друга, ибо ведь мы не понимаем их так же, как и
они
нас. На этом основании они так же вправе считать нас жи-
вотными,
как мы их. Нет ничего особенно удивительного в том,
что
мы не понимает их: ведь точно так же мы не понимаем басков
или
троглодитов. Однако некоторые люди хвастались тем, что по-
нимают
их, например, Апполоний Тианский, Мелапм, Тиресий, Фа-
лес
и другие.
И если есть народы, которые, как ут-
верждают
географы, выбирают себе в цари собаку, то они должны
уметь
истолковывать ее лай и движения. Нужно признать равенс-
тво
между нами и животными: у нас есть некоторое понимание их
движений
и чувств, и примерно в такой же степени животные по-
нимают
нас. Они ласкаются к нас, угрожают нам, требуют от нас;
то
же самое проделываем и мы с ними.
В то же время известно, что и между самими животными су-
ществует
глубокое общение и полное взаимопонимание, причем не
только
между животными одного и того же вида, но и различных
видов.
Заслышав собачий лай, лошадь распознает злобно ли лает со-
бака,
и нисколько не пугается, когда собака лает совсем
по-иному.
Но и относительно животных, лишенных голоса, мы без
труда
догадываемся по тем услугам, которые они оказывают друг
другу,
о каком-то существующем между ними способе общения;они
рассуждают
и говорят с помощью своих движений".
Наверное, абсолютно во всех отношениях равнять кошку и че-
ловека
и не следует, однако то, что все мы, и люди, и кошки
являемся
частями природы (причем наиболее вредной для нее же
самой
частью сегодня являемся именно мы) достаточно очевидно.
9. О БОГЕ
Но только ли природа и человек, как ее составная часть,
являются
частями мироздания! Существует ли бог, а если да, то
каково
оно, это божество. В период расцвета инквизиции во
Франции,
давления религиозных догм Монтень открыто не мог от-
ветить
на эти вопросы в "Опытах", однако позиция философа
очерчена
достаточно ясно.
Монтень предлагает обзор толкований древними авторами идеи
божества
и называет его гвалтом философских школ. Такая сумя-
тицы
мнений оставляет у Монтеня одно сомнение - сомнение в
идее
божества вообще! Монтень оказался перед противоречием:
если
бог существует, он - существо одушевленное, если он су-
щество
одушевленное, то он имеет органы чувств, а если он име-
ет
органы чувств, то он подвержен развращающему влиянию страс-
тей.
Если он не имеет телесной сущности, он не имеет и души,
а,
следовательно, не может и действовать; если он имеет тело,
то
он не избавлен от гибели.
Слабость человеческого разума, считает писатель, не в сос-
тоянии
рационально обосновать веру, которая может быть обнару-
жена
только в "откровении". "Ведь если бы это было возможно, то
неужели
столько необыкновенно одаренных и выдающихся умов
древности
не смогли бы силами своего ума достигнуть этого поз-
нания."
Но именно поэтому, освободившись таким образом от вся-
ких
отношений с верой, разум человека оказывается абсолютно
свободным,
независимым в том, что касается человеческих дел.
Оторвав религиозную истину от разума и реальной жизни, Мон-
тень
превращает своего бога в абстрактную сущность, не имеющую
никаких
конкретных черт, вечную, вневременную, не определенную
никакими
атрибутами. Объективно это привело к растворению идеи
бога
в бесконечном, неопределимом, т.е. в природе, в "великом
целом".
За идеей бога Монтень признает, таким образом, значе-
ние
некой непостижимой первопричины. Но отделив эту первопри-
чину
от всего земного и мирского, он приходит к безграничной
свободе
человека в посюсторонних делах.
"Если вера не открывается нам сверхъестественным наитием,
если
она доходит до нас не только через разум, но и с помощью
других
человеческих средств, то она не выступает во всем своем
великолепии
и достоинстве; но все же я полагаю, что мы овладе-
ваем
верой только таким путем. Если бы мы воспринимали бога
путем
глубокой веры, если бы мы познавали его через него само-
го,
а не с помощью наших усилий, если бы мы имели божественную
опору
и поддержку, то человеческие случайности не в состоянии
были
бы нас так потрясать, как они нас потрясают. Наша тверды-
ня
не рушилась бы от столь слабого натиска. Пристрастие к нов-
шествам,
насилие государей, успех той или иной партии, случай-
ная
и неожиданная перемена наших взглядов не могли бы заста-
вить
нас поколебать или изменить нашу веру, мы не решились бы
вносить
в нее раскол под влиянием какого-нибудь нового довода
или
уговоров, сколь бы красноречивыми они ни были. С непрек-
лонной
и неизменной твердостью мы сдерживали бы напор этих по-
токов.
Если бы этот луч божества как-нибудь касался нас, он прояв-
лялся
бы во всем: это сказалось бы не только на наших речах,
но
и на наших действиях, на которых лежал бы его отблеск; все
исходящее
от нас было бы озарено этим возвышенным светом. Нам
должно
быть стыдно, что среди последователей всех других рели-
гий
никогда не было таких, которые не сообразовали бы так или
иначе
свое поведение и образ жизни со своими верованиями - как
бы
ни были эти верования нелепы и странны, - в то время как
христиане,
исповедующие столь божественное и небесное учение,
являются
таковыми лишь по названию; хотите убедиться в этом -
сравните
наши нравы с нравами магометанина или язычника - и вы
увидите,
что мы окажемся в этом отношении стоящими ниже. А
между
тем, судя по превосходству нашей религии, мы должны были
бы
сиять несравненным светом, что о нас следовало бы говорить:
"Они
справедливы, милосердны, добры. Значит, они христиане".
10. О БЕССМЕРТИИ ДУШИ
Монтень по-своему подходил и к проблеме бессмертия души. Он
ее
решает в духе материализма, доказывая, что состояние тела
непосредственно
отзывается на душе: достаточно укуса бешеной
собаки,
чтобы потрясти душу до основания. Отрицая идеи Платона
о
воздаянии в будущей жизни, он спорит с этим, так как тот, по
его
мнению, кто будет испытывать эти наслаждения, уже не будет
прежним
человеком, это будет что-то совсем иное.
"Когда Магомет обещает своим единоверцам рай, устланный
коврами,
украшенный золотом и драгоценными камнями, рай, в ко-
тором
нас ждут девы необычайной красоты и изысканные вина и
яства,
то для меня ясно, что это говорят насмешники, приспо-
собляющиеся
к нашей глупости: они стремятся привлечь и соблаз-
нить
нас этими описаниями и обещаниями, доступными нашим зем-
ным
вкусам. Ведь впадают же некоторые наши единоверцы в подоб-
ное
заблуждение и надеются после воскресения вернуться к зем-
ной
и телесной жизни со всеми мирскими благами и удовольствия-
ми.
Можно ли поверить, чтобы Платон - с его возвышенными идея-
ми
и столь близкий к божеству, что за ним сохранилось прозвище
божественного,
- допускал, что такое жалкое создание, как че-
ловек,
имеет нечто общее с этой непостижимой силой! Можно ли
представить
себе, чтобы он считал наш разум и наши слабые силы
способными
участвовать в вечном блаженстве или терпеть вечные
муки!
От имени человеческого разума следовало бы сказать ему:
если
те радости, которые ты сулишь нам в будущей жизни, такого
же
порядка, как и те, которые я испытывал здесь на земле, то
это
не имеет ничего общего с бесконечностью. Даже если все мои
пять
чувств будут полны веселья и душа будет охвачена такой
радостью,
какой она только может пожелать и на какую может на-
деяться,
это еще ничего не значит, ибо меру ее возможностей мы
знаем.
И если в этом есть хоть что-нибудь человеческое, зна-
чит,
в этом нет ничего божественного. Если оно не отличается
от
нашего земного существования, то оно ничего не стоит. Все
радости
смертных тоже смертны. Если нас еще может трогать и
радовать
в будущем мире то, что мы узнаем наших родителей, на-
ших
детей и наших друзей, если мы еще ценим такие удовольст-
вия,
то это показывает, что мы находимся еще во власти земных
и
преходящих радостей. Мы не в состоянии достойным образом
оценить
величие этих возвышенных и божественных обещаний, если
способны
их как-то понять; ибо для того, чтобы представить их
себе
надлежащим образом, их следует мыслить невообразимыми,
невыразимыми,
непостижимыми и глубоко отличными от нашего жал-
кого
опыта. "Не видел того глаз, - говорит апостол Павел, - не
слышало
того ухо, и не приходило то на сердце человеку, что
приготовил
Бог любящим Его". И если для того, чтобы сделать
нас
к этому способными, потребуется преобразовать и изменить
наше
существо (как ты этому учишь, Платон, путем описанных то-
бой
очищений), то это изменение должно быть таким коренным и
всесторонним,
что мы перестанем быть в физическом смысле тем,
чем
были, и эти награды на том свете получит уже какое-то дру-
гое
существо.
Ибо когда мы говорим о метемпсихозе Пифагора и о том, как
он
представлял себе переселение душ, то разве мы думаем, что
лев,
в котором воплотилась душа Цезаря, испытывает те же
страсти,
которые волновали Цезаря, или что лев и есть Цезарь!
Если
бы это было так, то были бы правы те, кто, оспаривая это
мнение
Платона, упрекали его в том, что в таком случае могло
бы
оказаться, что превратившаяся в мула мать возила бы на себе
сына,
и приводили другие подобные нелепости. И разве новые су-
щества,
возникшие при этих превращениях одних животных в дру-
гих
того же вида, не будут иными, чем их предшественники. Го-
ворят,
что из пепла феникса рождается червь, а потом другой
феникс;
можно ли думать: что этот второй феникс не будет отли-
чаться
от первого. Мы видим. что шелковичный червь умирает и
засыхает
и из него образуется бабочка, а из нее в свою очередь
другой
червь, которого нелепо было бы принимать за первого.
То,
что однажды прекратило существование, того больше нет. И
когда
в другом месте ты, Платон, говоришь, что этими воздаяни-
ями
в будущей жизни будет наслаждаться духовная часть челове-
ка,
то ты говоришь нечто маловероятное. Ибо тот, кто будет ис-
пытывать
это наслаждение, не будет больше человеком, а следо-
вательно,
это будем не мы; ведь мы состоим из двух основных
частей,
разделение которых и есть смерть и разрушение нашего
существа.
Не говорим же мы, что человек страдает, когда черви
точат
части его бывшего тела или когда оно гниет в земле".
11. О ВЕРЕ
Монтень отделяет идею бога от человека, мотивируя это тем,
что
эта идея как бы недоступна и непостижима для человека, ко-
торый,
если она ему не дается "чудом", обречен поэтому на бес-
конечное
ожидание и в конце концов привыкает обходиться без
сверхъестественной
помощи, привыкает чувствовать себя незави-
симым
и самостоятельным. Отсутствие подлинной веры, по мнению
Монтеня,
даваемой только откровением, оказывается причиной то-
го,
что у его современников она плохо согласуется с поведением
и
образом жизни. Монтень убежден, что религиозная вера служит
лишь
прикрытием в междоусобной борьбе Франции, каждая партия
использует
ее в своих интересах.
"Признаемся: ведь мы ее направляем куда нам заблагорассу-
дится!
Разве мы не лепим, как из воска, сколько угодно проти-
воположных
образов из столь единого и твердого вероучения. Где
это
было видано больше, чем во Франции в наши дни. И те, кто
направляет
ее налево, и те, кто направляет ее направо, и те,
кто
говорит: "Это черное", и те, кто говорит: "Это белое", -
все
одинаково используют ее в своих честолюбивых и корыстных
целях,
совершенно одинаково творя бесчинства и беззакония..."
На
скептицизм,на сомнение опирается Монтень,когда склоняется
к
подчинению "законам той страны, где ты живешь". Причина этих
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6
|