Глюку, пожалуй,
труднее было найти соответственный ритм слов, да и вообще поэтическое
соответствие своей музыке, чем обратно. Ведь он имел дело с итальянским строем
речи и вокала и впоследствии с французской поэтикой, будучи сам немцем. Но если
реформа удалась, то в этом еще одно существенное доказательство, что сущность
ее была в новом интонационном содержании, и новой смыслово - эмоциональной
экспрессии, а затем в силе «техники» отбора словесного материала сообразно уже
качествам данного языка. Глинка, как типично интонационный композитор, задумав
создание национальной русской оперы, очень-очень мучился— уже, осознав
музыкально-интонационный строй — с поисками текста, как адекватной
словесно-интонационной ткани. И для него суть дела была не в том, хороший или
плохой поэт делает либретто, ему нужен был чуткий к необходимым для него
интонациям пусть даже версификатор. То же было и с Чайковским.
В бурные годы
французской революции происходил отбор интонаций, наиболее отвечавших
эмоциональным «запросам» масс. В кругу этих интонаций, в их варьировании и
переинтонировании, в их ритмическом преобразовании, путем ли острой
подчеркнутости и перемещения акцентов, путем ли игры длительностей внутри
напева, — словом, в их постоянном воссоздавании интенсивно работало творческое
изображение ведомых и неведомых композиторов, чутко сообразовавшихся с
желаниями революционного народа: музыка отвечала действительности и
воспринималась как реальное, не надуманное искусство. Таким оказалось на данном
этапе искусство четко сконструированной, быстро охватываемой сознанием и легко
запоминаемой мелодии как романсно - песенной, так и танцевальной,
остро-ритмичной. Без сопровождения эти напевы звучали полноценно, но все же их
строение подсказывало гармонию — простейшую,— и потому подобный мелодический
стиль являлся гомофонным. Парижская песня и песня-танец эпохи революции, широко
распространяясь, оказались тем историческим клином, который расщепил
музыкальное развитие на музыку до Бетховена и последующую, после него, музыку XIX века. Хотя Бетховен тридцать лет
прожил в XVIII веке и революцию встретил
19-ти лет, именно с него, с французской революции начинается новая эра
музыки—музыкальный XIX век, и всегда кажется, будто
Бетховена в XVIII веке и не было. Интонации и
ритмы музыки французской революции сыграли в его творчестве своей динамикой и
пламенностью громадную роль; сами они в этом могучем сознании развились и
созрели. Ритм как стимул экспрессии и жизненного подъема, а не как механический
принцип конструирования, становится в бетховенском симфонизме, можно сказать,
перводвигателем. В тесном единении с интонацией ритм — «проявитель»
бетховенских идей, дисциплинирующий ход и воплощение мыслей и одновременно способствующий
гигантскому разрастанию возможностей музыкального развития. В сущности, именно
у Бетховена, в чьем творчестве воплотились насущные жизненные задачи музыки на
великом историческом перевале с XVIII на XIX век, развитие, как основа
симфонизма, как ключ к сказочным возможностям мышления в музыке и музыкой,
проявляется «впервые» в полноте всех своих средств. Точно так же возрастает и
углубляется значение интервала как носителя интонационного напряжения, потому
что соотношение тональностей, их взаимозамещение, их звеньевое включение друг в
друга и «арочное» переключение обусловливается их интервальными сопряжениями — качеством
интонационных расстояний. Интервал, показатель степени напряжения интонации,
вступает теперь в строение формы и преодолевает конструктивный схематизм,
навязанный музыке поэтической метрикой и танцевальностыо, с ее мерным
механическим «тактированием» музыкального движения, сковывающим музыку, как
мышление и развитие мыслей. Бетховен понял значение формы, как схемы, и не
разрушал «конструктивизма периодов», но, преодолевая инертность этих норм,
подчинял их развитию как главному «пособнику» в росте возможностей музыки —
носительницы идей.
Музыка, созданная
композиторами, является не только исполняемыми, играемыми произведениями, но
колоссальным сводом интонаций, тех, что слушатели вобрали в свое сознание из
«звучащего искусства». Эта сокровищница, накопленная восприятием поколений и
сохраняемая, как «память сердца», то уменьшается, то приумножается, если
исполнительская практика выходит за грани положенных opus/ов. Но, независимо от этих
уменьшений и приумножений, культурное сознание человечества прочно хранит
творческий образ и интонационный образный комплекс, вполне содержащий в себе
самое дорогое для людей. Так, музыка композитора, вырастая из интонаций
предшествовавших эпох, сама становится объектом интонирования исполнительского -
профессионального и широких общественных слоев слушателей и питает музыку и всю
духовную культуру последующих поколений человечества. Этот процесс продолжается
до тех пор, пока жизненное содержание интонаций данной музыки не исчерпается,
перейдя частично, в преобразованном облике, в творчество новых эпох. От музыки
даже величайших композиторов в этом «становлении исчерпывания» остается все
меньше и меньше, пока ее больше не слышат: ушло ее содержание, ушла ее душа.
Утонченный слух знатоков, извлекая «музыкальную старину», может научиться
понимать забытую человечеством музыку и даже «вчувствоваться» в далекий мир
звуков. Но это уже не живое восприятие, не то, каким бывает ощущение еще
существующей в общественном сознании музыки.
Такова истинная
жизнь «звучащего искусства» каждого композитора; она длится, пока живут и
действуют его интонации, действует творческий опыт, преобразуясь и претворяясь.
Такова же и реальная история музыки, не литературная, которая блестяще
описывает, анализирует, пересматривает, хвалит и порицает.
«Исчерпывание»
содержания интонаций – процесс длительный. Трудности, связанные с фиксированием
в сознании сложной музыки, в силу ее интонационной «комплексности» и
необходимости повторных впечатлений тормозят процесс включения в круг привычно
осознаваемых интонаций новых звучаний. «Общественная память» музыки поэтому
очень консервативна. И то, что интонационно закрепляет в ней говорящее уму и
сердцу, держится прочно, переживая поколения. Консервативность воспринимающей
общественной среды хорошо известна исполнителям, не склонным к любознательности
и расширению репертуара, ибо публика любит слушать знакомое, что естественно:
меньше внимания для усвоения и больше удовольствия. Поэтому самый
проницательнейший ум композитора, работающий интонациями, которые, как он
принципиально убежден, правдиво познают и отражают действительность, но которые
требуют высокой культуры слуха, может наткнуться на непреодолимые препятствия в
распространении своей музыки, и не столько в слушателях, сколько в среде косных
исполнителей и музыкальных деятелей-организаторов. Слушатель всегда более
чуток, и даже сквозь свой ограниченный слуховой опыт он ощущает жизненную
музыку там, где профессионалы еще толкуют о ней с точки зрения ремесла и
вкусовой технологии, тормозя ее появление на концертной эстраде. «Борис
Годунов» Мусоргского был тепло встречен студенческой молодежью и энтузиастами
национальной музыки, а не профессионалами. Передовая публика принимала музыку
Мусоргского «без исправлений», а «цензура профессионалов» в отношении к
своеобразнейшему и самостоятельнейшему явлению русской музыкальной культуры оказалась
жесточайшей. И к чему тут лицемерная маска, что все «поправки» делаются для
улучшения звучности! – Кто вас об этом просит? Тогда исправляйте язык Льва
Толстого и картины Репина с позиций последующих «грамматиков» и художников
импрессионистской свето - цвето-красочной гаммы.
Ссылки на то, что
всякое подлинно-талантливое произведение пробьет себе путь, неверны. Это обман
слушателей, которые не могут знать, сколько во всей истории европейской музыки,
хотя бы 20 в., было произведений, либо не нашедших исполнителей, либо
загубленных непониманием исполнительским, либо не изданных, либо вообще не
воспроизведенных или исполнявшихся только в узком кругу друзей. Как талантливое
произведение пробьет себе путь, если его сыграют кое - как или его вовсе не
исполняют? Известно, как медленно происходило освоение бетховенской музыки, как
его симфонии – столь цельные своей идейной обобщенностью, единством концепции –
исполнялись фрагментарно, отдельными частями. Если бы Берлиоз и Вагнер не были
превосходными дирижерами, если бы даже столь популярный композитор, как Григ,
сам тонкий пианист и аккомпаниатор пения своей супруги, чуткой исполнительницы
его вокальной лирики, не пропагандировал своей музыки, сомнительно, чтобы их
искусство сравнительно быстро завоевало даже Европу. Недавний пример – Скрябин.
И опять слушатели в отношении к нему были впереди профессионалов и, конечно,
критики.
Поэтому нельзя
рассматривать исторические процессы в музыке, ограничиваясь суждениями об
отдельных произведениях, стилях и композиторах. Необходимо отдавать себе
строгий отчет в судьбе тех или иных явлений и не взваливать последствия на
непонимание слушателей и неталантливость произведения. Если отбор шел по линии
талантливости или неталантливости, то почему в концертно-театрально-исполнительском
«обиходе» и в бытово - повсеместном и домашнем музыцировании во всякую эпоху
количество бесспорно классических, совершенных созданий ничтожно в сравнении с
музыкой или ничтожной или пошлой? Очевидно, отбор музыки в «общественной
слуховой памяти» происходит по каким-то другим путям, чем думают и
профессионалы-технологи музыки и музыкально-эстетические судьи, обычно очень
близорукие, если не просто расчетливые в своих оценках. И слушатели, получая
повсеместно лишь то, что им воспроизводят из созданий композиторов или что
допускают к исполнению критики, не подозревают, сколько музыки они не знают.
«Сценическое становление» даже таких популярных опер, как «Фауст», «Кармен»,
«Травиата», «Евгений Онегин», было очень извилисто, прежде чем эти всем
известные произведения получили свой более или менее отвечающий замыслам
композиторов стиль исполнения. Вмешательство и борьба композитора за характер
исполнения во многом улучшают положение, как это было с Верди, но не каждый это
может делать: «вперед завоюй популярность, а тогда посмотрим!» Некоторые
произведения так и живут и доживают жизнь в сразу же искаженном облике, если
композитор не успеет свести практику исполнения к собственной «прижизненной»
редакции.
Исполнительская
культура – дело громадной ценности, и не кому в голову не придет отрицать это.
Все это Асафьев рассказывает, чтобы объяснить, каково и как сложно
«средостение» между творчеством (композитор) и восприятием (слушатель). Но
само-то средостение (исполнительство) есть последовательное, закономерное и
неизбежное следствие самой интонационной природы музыкального искусства: вне
общественного интонирования музыки в социально-культурном обмене нет.
Произведение непроинтонированное существует лишь в сознании композитора, а не в
общественном сознании. Оно существует и в нотной записи, может быть и издано,
но для общественного сознания она останется немой. Неуслышанная музыка не
включается в «слуховую память» людей, а, следовательно, и в «сокровищницу»
общепризнанных обществом, средой, эпохой и, конечно, классом интонаций,
«питающих мысль и волнующих сердце».
Вывод ясен:
консервативность слушателей, на которую многие лицемеры-дельцы, в своих интересах
ее использующие, жалуются, в сильной мере обусловлена косностью исполнителей
или увлечением их внешне виртуозной «работой пальцев и голосовых связок». Ограниченность
исполняемого репертуара и бессмысленный блеск вызывают и у слушателей
притупление внимания и малый интерес к новым творческим фактам. Повторные
исполнения все одного и того же круга «вещей на верный успех» само собой
приводит к инертности и слух, и сознание слушателей. Музыка становится или
своеобразным гипнозом или развлечением. История непосредственных встреч и
общений со слушателями показывает рост интереса к данному творчеству и более
быстрый процесс усвоения данной музыки.
Когда еще было
живо искусство импровизации, и композитор выступал в этом качестве мастера,
возникало еще более тесное общение и обоюдно интонационное внимание между ним и
слушателями: происходила проверка и оценка воздействия и значимости музыки,
создававшейся, как говорится, «из-под пальцев», «на слуху», и композитор – по
реакции слушателей – мог и ощущать, и осознавать смысл и степень интонационной
значимости «звучащего материала», которым он пользовался, и содержательности исполнения.
Когда замолкло
это великое искусство «устного творчества», непосредственной импровизации,
начался ужасный процесс разъединения композитора и слушателя, творчества и
восприятия – один из разъединяющих музыку интонационных внутренних кризисов. Он
приводит к самостоятельной, в отрыве от творчества, исполнительской
«самолюбующейся» формальной виртуозности. Ограниченное узким репертуаром,
играющее на природных трудностях восприятия музыки и коснеющих от повторного
слушания все одной и той же музыки навыках слушателей, самодовлеющее
исполнительство из деятельности, растившей творчество «настоящего времени»,
становится его тормозом. В интонационном искусстве исполнительство и является
проводником композиторства в среду слушателей: оно – искусство интонирования.
Если оно само мертво, оно мертвит и процесс накопления «интонационного
богатства» в общественном сознании, и запасы «музыкальной памяти» иссякают или
наполняются все сильнее и сильнее дешевой развлекательной и чувственной
интонационной стихией – язвой музыкального урбанизма – «бульварного
кабаре-пошиба». Морализующим донкихотством было бы объявлять утопические
запреты этой «музыки вне музыки», раз ее вызывает чувственный спрос
неврастенической толпы, - это страшная сила. Она калечит «слуховую память»
массового восприятия и художественный вкус, понижая ценность всегда, «на слуху»
у множества людей, бытующего запаса интонаций. Оградится от нее трудно и
композиторам, как от «приманок широкого спроса», гарантирующих успех, если не
уходить в гордый уединенный интеллектуализм. Этические стимулы и этическое
содержание творчества снижается, или же образуется резкий разрыв между
творчеством и «слуховыми навыками» слушателей. Все это дало себя знать в
Западной Европе с конца уже 19 века, у нас же – после постепенных «уходов из
жизни» друг за другом великих мастеров русской музыки классической поры ее
расцвета. Этическая принципиальность их творчества не могла не оказать
глубокого влияния на интонационное содержание, и тот отбор «любимых интонаций
из русских классиков», который закрепился в сознании русского общества, перешел
после Великой Октябрьской Социалистической Революции в сознание небывало
широких слоев слушателей и распространилось по всем странам бывшего СССР.
Массовая музыкальная самодеятельность – большое музыкальное культурное движение
– в сильной мере содействует популяризации, накоплению, освежению и закреплению
в сознании масс ценнейшего интонационного наследия.
Минувший XIX век — век музыки — не знал бурных
переворотов в интонационном содержании, как эпоха
образования
многоголосия, как хорал протестантских общин в течение религиозных войн, как
начальный период выступления оперы — самостоятельный музыкальный театр — на
фоне здорового расцветания мелодии bel canto, как предбетховенское и бетховенское
время становления романса, массовой песенности в годы революции и симфонизма.
Как ни кажется парадоксальным подобного рода утверждение, оно объясняется так:
музыка XIX века, при всем разнообразии
ее жанров, «форм», школ, систем, направлений, лозунгов и крупнейших стилевых
образований, не говоря уже о стимулах всего этого: о сменах и борьбе
мировоззрений и мироощущений в эволюции общественного сознания, — основывалась на
ритмо - формах и голосоведении, выработанных классиками и вдохновленных на
долгую жизнь гением Бетховена. Голосоведение оставалось классическим, потому
что коренные принципы и основы европейского лада, мелодики и гармонии, в
сущности своей, оставались неизменными и у ранних и поздних романтиков, и у
психо - реалистов, и у сторонников академизма, и даже у ярых врагов академизма
— у импрессионистов. Дебюсси по строгости и по интонационному совершенству
голосоведения, конечно, классик из классиков, и он не зря иронизировал над
присвоенным ему ярлыком: «импрессионист». Совершеннейший классик — Шопен.
Таковы же: Брамс и Чайковский, Глинка и Бизе, Стравинский и Хиндемит, ибо даже
из сопротивления классицизму, если оно органично в эволюции интонации,
рождалась еще более сильная и все-таки в сущности своей европейско - классическая
логика голосоведения. И пока выработанные вековой борьбой нормы голосоведения,
воспринятые не как мертвые схемы, а как интонационные процессы, не изменятся во
всей их жизненной целесообразности, это голосоведение может видоизменяться,
попадая в полосу «кризисов интонаций», но не разрушится. Оно создалось, как
становление, как процесс, жизненный процесс присущего европейскому человечеству
модуса интонирования и качества интонаций.
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7
|