Сейчас
присходит опасное сближение коннотации с симулякром. Что представляет собой в
общих чертах коннотация? Это знаковая система, планом выражения которой
является другая знаковая система. Но что если источник коннотации перестает
существовать? Ведь тогда всплывет определение симулякра как точной копии,
оригинал которой никогда не существовал. Именно такая утрата источника,
происходящая по тем или иным причинам, создает ситуацию, когда можно говорить о
коннотации симулякров (знак знака и копия копии). При этом каждая коннотация
является потенциальным симулякром! Действие симулякра можно сравнить с
действием вируса, когда зараженный объект не может не породить чистой
информаци, создавая тем самым новый симулякр. Возвращаясь к моде, такому
заражению подвержены вестиментарные матрицы (образованные симулякром объекты,
симулякром суппорта и симулякром варианта), как следствие, порождающие в
коннотациях « легализованные» симулякры. Однако симулякр паразитирует не только
в знаковой среде, возможно, даже более страшна мутация симулякра в объект.
Современная эволюция многообразных симулякров в различных видах и жанрх
искусства и, шире, культуры в целом примечательна в том отношении. Что
проникновение симулякров не только в искусство, но и жизнь, обретает
легитимность, осознается в качестве факта…Западные симулякры в целом
эволюционируют в иторико-научном контексте, бурно компьютеризуются, прорывают художественную
оболочку, становясь приметами повседневности. А это означает, что на пути у
симулякра стоит искусство, от которого зависит трансляция симулякра в
действительность. И именно искусству суждено по-настоящему решать эту проблему.
Симулякр
является не только понятием, атрибутом мышления, он не только субстанционален,
но становится эмпирическим явлением, неким постобъектом. Симулякр вторгается в
предметный мир так же, как он паразитировал на знаковом. И как бы ни
огрублялось и ни упрощалось при этом само понятие симулякра и ни
вульгаризировался его коммуникативный обмен с действительностью, но «правда
жизни» такова, что конкретный предметный мир, объективная реальность во плоти
своей, этот самый достоверный оплот действительности имеет те же самые «черные
дыры» симулякров, сворачивающие и всасывающие пространство[15].
Когда мы
потребляем знак (пьем пепси-колу и садимся в «Мерседес» или завариваем чай и
спускаемся в метро), мы притрагиваемся к материализованному симулякру,
приводящему статус предмета, да и сам предмет в совершенно иное измерение. Ящик
Пандоры открыт. Артикуляция симулякра доведена до производства, теперь его
можно тактильно ощутить, предметно рассмотреть.
Визуальный
опыт симулякра более волнителен и драматичен, чем план его вербального
выражения.
Подобно тому
как деконструкция из сферы лингвистики переходит в визуальное искусство, так и
симулякр как понятие становится визуальным знаком, коннотацией которого будет
напредсказуемая и малоуправляемая семантика. Изображения логотипов известнейших
бряднов становится иконическими (и иконологическими) симулякрами, столь
приметными в современном ландшафте. Визуализация симулякра является, с одной
стороны, конкретизацией самого симулякра, с другой же – это только размывает
грани между ним и действительностью, приводя к процессу диффузии.
Исскуство
иногда не претендовало на достоверность изображения, которое могло и не
соответствовать реальному прототипу. Однако искусство всегда было убедительным.
Так, гипертрофия образов голландской натюрмортной живописи, несмотря на
объективное и знаковое изобилие, на преувеличение действительности, будет более
достоверна, чем немного более натуралистичные изображения предметов, например с
вариациями вещизма в поп-арте, не говоря уже о фотографии или же рекламном и
графиеческом дизайне. Сравним изображение обнаженной натуры у Энгра (Источник»,
1856), пронизанное мифологичностью и аллегоричностью, с работой Мела Рамоса (Hippopotamus, 1967), где женский
образ хотя более агрессивен и даже более внятен, но симулятивен и недостоверен.
Отказавшись
от традиционных общечеловеческих ценностей, или н признав их таковые, утверждая
принципиальную аксиологическую релятивность, пост-культура на уровне ratio инициирует новую
поликанальную многоуровневую параэстетику на элитарной конвенциональности,
которая, в частности, исключает из сферы искусства его фундаментальный принцип
отображения. Место классических образа и символа теперь занимает симулякр (от
фр. SimuIacre – подобие, видимость), Эта катгория пришла в нонклассу из
философии постструктурализма – постмодернизма, где она указывала на наличие
автономного означающего, не отсылающего ни к кому означаемому за принципальным
отсутствием такового; это подобие или образ, не имеющие прообраза. Симулякр
является элементом своеобразной семантической игры, в которой принципиально
отказываются от какой-либо референциальности и увлечены только самими игровыми
фигурами и их ходами. Фактически – это сущностная категория своеобразного
маньеристского эстетизма пост-культуры.
«Продвинутый»
художник сегодня, как правило, не руководствуется в своем творчестве принципом
внутренней необходимости, разве что, когда он действительно достигает состояния
полного автоматизма в творчестве, что случается крайне редко. Чаще же всего в
современном арт-мире ему приходится действовать достаточно концептуально, т.е.
сознательно опираясь на комплекс неких неписаных, но витающих в атмосфере этого
арт-мира конвенциональных принципов творчества-делания. А формируются эти
принципы в интеллектуальных полях наиболее авторитетных мыслительных движений
все тех же ницшеанства, фрейдизма, экзистенциализма, структурализма,
постмодернизма. Таким образом современный художник, или артист, реально
оказывается втянутым в формирование самого предметно-смыслового поля
неклассической эстетики. В свою очередь и современный теоретик (арт-критик,
эстетик) более активно, чем это было в классической культуре, включается в поле
самой арт-деятельности и своими идеями, и полухудожественными (внеклассическом
модуче) дискурсами, а иногда и концептуальными проектами. Граница между
продвинутым арт-творчеством и арт-критикой в нонклассе сильно размыта, не имеет
четкой маркировки. И это тоже несомненный признак того, что вся сфера
нонклассики, включающая и арт-эмприрю, и дискуре по ее поводу, и саморефлексию
паракатегориального уровня, в целом и в своих компонентах относится к
компетенции эстетики.
Поэтому
рефлектирующее эстетическое сосзнание в пространстве нонклассики видит,
например, в многочисленных витринах Бойса в дармштадтском музее не груды
бытового мусора, принесенного туда с городской свалки,а некий «эстетический
предмет», сформировавшийся в рафинированном, почти эстетском сознании в
«эстетический предмет», по крайней мере под воздействием трех очевидных
факторов: 1. контекста художественного музея, в котором он выставлен; 2. имени признанного
в современном арт-мире маэстро, выставившего его в качестве своего
произведения; 3. установки самого реципиента именно на эстетическое воспитание
этого продукта. Возможны и другие факторы, способствующие возникновению
«эстетического предмета» на основе предельно неэстетического с позиции
классической эстетики объекта. И именно в этом парадоксальном контекст и
сформировалась нонклассика, как эстетика особого переходного периода в
культуре, параэстетика пост-культура.
К концу ХХв.
масштабный пост-культурный эксперимент в сфере искусства привел практически к
полному отказу от традиционных языков художественного выражения, особенно в
сфере визуальных искусств, но отчасти и в литературе, музыке, театре,
следствием чего стала почти полная деэстетизация искусства. Подавляющее
большинство современных «актуальных» арт-практик фактически существуют вне сферы
традиционного эстетического опыта или очень слабо пересекаются с ней. Точнее,
арт-практики пост-культуры демонстративно уходят от центральных для
классического новоевропейского эстетического сознания креативных идеалов и
принципов прекрасного, возвышенного, миметизма и осознанно или внесознательно
ятготеют к других принципам, маргинальным для классической эстетики, хотя
имплицитно присущим многим сферам традиционного искусства – принципы игры,
иронии, безобразного.
Элементы
многих видов авангардно-модернистских искусств в трансформированном с помощью
электроники виде активно используются создателями массовой культуры,
привлекаются сегодня шоу-бизнесом для создания интерактивных зрелищных
пространств, как правило, рассчитанных на молодежную аудиторию, которая путем
специально организованных аудиовизуальных эффектов и режиссуры активно
вовлекается на уровне раскрепощенной психомоторики в шоу, вершающиеся в этих
пространствах. Экстатические вопли и конвульсивные движения поклонников
некоторых рок. И поп-звезд нередко почти приближаются к тому, что творится на
эстраде. Лазерно-свето-звуковая среда, объединяющая зал и сцену, почти
уравнивает исполнителей и зрителей на уровне психо-энергетических полей.
Трансформация
художественного образа в симулякр прослеживается в глаурной фотографии Хельмута
Ньютона, где присутствует немного больше эстетического любования красотой
женского тела, чем прежде, но весь образ по сути своей является симулякром
сексуальности, стили жизни, роскоши Запада, китча, гаджетов, окриыжения[16]…1.
По сути,
Ньютон можно поставить в данном смысле в один ряд с японским фоторгафом Нобуеси
Араки (как бы эстетически и тематически он не были далеки, играющим на двойном
симуляке грязной сексуальности, извращения и порочности. Несмотря на кажущуюся
конкретностьсовременного искусства, оно более симуляктивно, его язык – язык
иконических симулякров. Плакат кока-колы,логотоип и айдентика Макдональдса
являются такими иконическими симулякрами, когда визуальный образ становится
одновременно и знаковым, понятным образом. Более того, визуальные изображения
даже более универсальны, узнаваемы и часто не нуждаются в переводе для
трансляции, в отличие от текста или понятия. Первичный визуальный контакт с
симулякром будет одновременно и заключительным. Поэтому визуальная реклама,
щиты, вывески, плакаты вызывают агрессию даже большую, чем те корпорации,
которые они представляют. Следует отметить, что изменилась и сама практика
искусства: если в первой половине ХХ века верхом эстетического героизма было
вынесение на передний план вещи (например, писсуар Дюшана¸выставленный в
Лувре), то уже начиная с 60х искусство оперирует знаками. Дизайн уже производит
одни только знаки. Знаки неизбежно требуют визуального выражения, они неизбежно
подвергнуты визуализации, поэтому знаковая система (единственно возможный интерфейс
для последовательного постмодернизма) в процессе семиотической и
гносеологической мутации субъекта-потребителя становится визуальной реальностью…
Поэтому симуляции подвержены не отдельные предметы в качестве объектов
искусства, а целые процессы и само искусство как таковое.
Таким образом,
может быть подорвано доверие н только к художественному образу, но и к
изображению как таковому, что вызовет перцептуальное отторжение.
Изобразительность будет уничтожена.
Симулякр
порождает равнодушие, снимая многие известные оппозиции, например проблему
эстетики и этики в искусстве. Уничтожая критическое отношение к знаку и
размывая вопрос о ценности как таковой (будь то на уровне эстетики или этики)
симулякр создает также подобие коммуникации, псеводсигналы и псевдоответы.
Поэтому для искусства он является одним из самых опасных вызовов за всю
историю. Симулякр не ставит задачи прямо сделать нас пассивными к интерфейсу,
но он обволакивает наше сознание и восприятие туманом, сводит наше
существование к уровню простейших бессознательных существ.
Неприятное
открытие двойственности симулякров выражается в том, что он и реален и
нереален. Симулякр и веществен и абстрактен одновременно. С этим трудно
смириться рационалистическому разуму, вступающему в конвенции. С симулякром,
выраженную в приятии и поглощении одного из его качеств, устранения, таким
образом, противоречия и обретения спокойствия.
Симулякр не
дает оценочных категорий, так как не может их дать, поэтому его проникновение
часто незаметно и происходит иногда самым благовидным образом. Казимир Малевич
часто размышляет о художественном «прибавочном элементе» в живописи и
архитектуре. По отношению к современному искусству таким прибавочным элементом
для художественного произведения будет являться семантическое и коммуникативное
вкрепление, отражающее известную культурную ситуацию. Но несут ли такие
прибавочные элементы тот конкретный смысл, который закладывается в
художественное произведение? Соотносима ли, иными словами, сущность наших
представлений об объекте с самим объектом?
Наше
восприятие обогащается с помощью знаков в их терминологической сущности,
приобретая знание, которое не дает ни один натурфилософский опыт. Пронизывая
все наше существование, симулякры составляют уже часть нашего познавательного
опыта, если о таком можно говорить в условоиях симулякра.
Обогатительный
симулякр – семантическая составляющая воздействий симулякров на искусство.
Возможно, что это побочный эффект, даже симулятивная аномалия. Тем не менее
свой особый след обогатительный симулякр успевает оставить и в современном
визуальном искусстве.
В первую
очередь обогатительный симулякр усиливает перцептуальное воздействие
художественного произведения, делая его переживание более легким и даже
«естественным» по отношению ко всей знаковой среде. Без него многие плакаты и
рекламы оказались бы одноуровневым знаком и одноуровневым стереотипом, что не
может соответствовать требованиям и запросам даже такой извращенной
цивилизации, как наша. В каком-то смысле речь идет об обогатительной риторике
симулякра, которую также можно обозначить как иронический симулякр.
Например,
нашумевший и поправку полюбовавшийся плакат А. Логвина «Жизнь удалась». Чем
оперирует здесь дизайнер? Логвин сыграл на наших представлениях, образах,
символах и стереотипах. Черная икра, который выполнена подпись «Жизнь удалась»
по красной икре, выполняющей роль фона, является не метафорой, а скорее мечтой
архитипического и среднестатистического человека. Точнее было бы сказать: это
есть целый симулякр, генерирующий визуальную фактуру не на обычном для этого
уровне кннотации, а (как и всякий дизайн) на уровне денотации, то есть активной
симуляции.
В своем
плакате Логвин оперириует не только конкретным знаком как таковым, иначе
требуемы коннотации можно было бы составить из других, не менее знаковых и
метафорических продуктов, например, водка, колбаса или салат «оливье», Иллюзия
объекта является и иллюзией текста, порождая агонию знака. Здесь стираются все
внутренние и внешние различия между моделью и ее отражением. Сам образ, лежащий
в основе этого произведения, основан на симулякре истории и симулякре знака.
Вне его логики он может рухнуть под натиском семантической конкретизации.
Обогатительный симулякр дополняет и по прямому своему назначению симулирует
семантику плаката, которая активизирует перцептуальный, интеллектуальный и и
культурный эффект от его прочтения.
Стоит
спросить себя: раздражает ли нас симулякр, особенно симулякр «разоблаченный»?
Честный ответ будет отрицательным. Симулякр не только не раздражает, в
большинстве случаев он вообще не волнует наше восприятие.
Однако чтение
симулякров небезопасно для субъекта. Как отмечает Ж. Делез, «симулякры
указывают на гигантские сферы. Глубины и дистанции, с которыми наблюдатель не
способен справиться. Он не может овладеть ими. Поскольку испытывает впечатление
подобия. Этот симулякр содержит в себе иную позицию; наблюдатель становиться
частью самого симулякра, который видоизменяется и деформируется под влиянием
его точки зрения»[17].
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10
|