p> Итак, мир - это мой мир, мой в том смысле, что я его вижу таким,
каким мне его позволяет видеть моя собственная способность представления.
Но ведь мир отнюдь не только мой мир, он еще и независим от меня,
самостоятелен, неподатлив. О независимости мира, о его объективной
реальности свидетельствует и наука: "... наблюдение и исследование природы
неизбежно приводят нас к достоверной гипотезе, что каждое высоко
организованное состояние матери следовало во времени лишь за более грубым,
что животные были раньше людей, рыбы - раньше животных суши, растения
раньше последних, неорганическое существовало раньше всего органического;
что, следовательно, первоначальная масса должна была пройти длинный ряд
изменений, прежде чем мог раскрыться первый глаз". Таким образом, сразу же выясняется, что картина мира как
представление двойственна и противоречива, в этой картине все прочно,
достоверно, упорядочение, но одновременно все условно, эфемерно и
призрачно. Мир - сам по себе, он объективен, и фактичность его бесспорна, у
него есть своя история, в которой нас не было и в свое время не будет; и
все же "от... первого раскрывшегося глаза, хотя бы он принадлежал
насекомому, зависит бытие всего мира" именно потому, что мир сам ничего не
знает о том, что он - мир, потому что он становится миром только для
первого познающего существа. Раздвоенное на субъект и объект бытие частично, оно всегда
относительное бытие, где все "существует только через другое и для
другого". Проще всего это понять на примере времени: "... в нем каждое
мгновение существует, лишь уничтожив предыдущее, своего отца, чтобы столь
же быстро погибнуть самому; ...прошедшее и будущее (помимо результатов
своего содержания) столь же ничтожны, как любое сновидение, а настоящее
служит только непротяженной и неустойчивой границей между тем и другим...". С другой стороны, если бытие мира, взятого как представление,
противоречиво, то сам факт наличия противоречий косвенно указывает на
необходимость поиска некоего единства, некоей точки бытия, соединяющей
субъект и объект напрямую, без опосредования познанием. Факт неустранимой
противоположности между субъектом и объектом "заставляет искать внутренней
сущности мира, вещи в себе, уже не в одном из названных двух элементов
представления, но, скорее, в чем-то совершенно отличном от представления". Мир как воля Рассудок, упорядочивая и систематизируя пространственно-временные
восприятия (интуиции), посредством категории причинности улавливает
объективные связи и законы. Тем не менее рассудок не идёт дальше
чувственного мира. Мир как представление феноменален, а это значит, что нет
чёткого различия между сном и бодрствованием. Просто во сне меньше
последовательности, чем наяву: жизнь и сон сходны, и мы, пишет Шопенгауэр,
не стыдимся признаться в этом. «Покровом Майи» названо мирское знание о
Ведах и Пуранах. Люди живут, словно во сне, часто говорил Платон. Пиндару
приписывают слова: «Человек – это сон о тени». Софокл сравнивал людей с
призраками и лёгкими тенями. А кто не помнит сентенции Шекспира: «Мы из той
же материи, что и наши сны, наша короткая жизнь окружена неким сном». Жизнь и сны, развивает эту тему Шопенгауэр, - «страницы одной книги.
Нудное чтение и есть реальная жизнь. Когда обычный урочный час чтения
окончен, наступает время отдыха, мы по привычке продолжаем листать книгу,
открывая по воле случая то одну страницу, то другую». Мир как представление не есть вещь в себе, он феномен в том смысле,
что он – «объект для субъекта». И всё же Шопенгауэр не разделяет точку
зрения Канта, согласно которой феномен как представление не ведёт к
постижению ноумена. Феномен, о котором свидетельствует представление, -
иллюзия и кажимость, «покров Майи». И если для Канта феномен – единственная
познаваемая реальность, то для Шопенгауэра феномен – иллюзия, скрывающая
реальность вещей в их изначальной аутентичности. Непознаваемая, по мнению Канта, сущность вещей вполне доступна.
Шопенгауэр сравнивает путь к сути реальности с тайным подземным ходом,
ведущим (в случае предательства) в сердце крепости, устоявшей в серии
безуспешных попыток взять её приступом. Человек есть представление и феномен, но, кроме того, он не только
познающий субъект, но ещё и тело. А тело ему дано двумя различными
способами: с одной стороны, как предмет среди предметов, с другой стороны –
как «непосредственно кем-то узнанное», что можно обозначить как волю.
Всякое реальное действие безошибочно указует на определённое телесное
движение. «Волевой акт и телесное действие есть одно и то же, но они по-
разному проявлены: непосредственно с одной стороны, и как рассудочное
созерцание – с другой». Тело есть воля, ставшая ощутимой и видимой. Конечно, когда мы
говорим о теле как о предмете, оно – всего лишь феномен. Но благодаря телу
нам даны страдания и наслаждения, стремления к самосохранению. Посредством
собственного тела каждый из нас ощущает «внутреннюю сущность собственного
феномена. Всё это не что иное, как воля, конституирующая непосредственный
объект собственного сознания». Эта воля не возвращается в мир сознания, где
субъект и объект противостоят друг другу, она предстаёт «непосредственным
путём, когда нельзя чётко различить объект и субъект». Таким образом, сущность нашего бытия – воля. Чтобы убедиться в этом,
достаточно погрузиться в самого себя. Это погружение – одновременно и
снятие «покрова Майи», под которым оказывается воля, «слепой и
неостановимый натиск, возбуждающий и раскрывающий универсум». Другими
словами, сознание и чувство тела как воли ведут к пониманию универсальности
феноменов в сколь угодно разных проявлениях. Кто поймёт это, уверен
Шопенгауэр, тот увидит «волю в силе, питающей растения, дающей форму
кристаллу, притягивающей магнитную стрелку на север и гетерогенные металлы
друг к другу… камень к земле, а землю к небу». Эта рефлексия делает возможным переход от феномена к вещи в себе.
Феномен есть представление, и ничего больше. Феноменов, связанных принципом
индивидуации, множество; воля, напротив, одна. И она слепа, свободна,
бесцельна и иррациональна. Вечно ненасытная неудовлетворённость толкает
природные силы (вегетативную, животную и человеческую) на непрерывную
борьбу за право доминировать одна над другой. Эта изматывающая борьба
научает человека порабощать природу и себе подобных, культивируя всё более
жестокие формы эгоизма. «Воля – субстанция внутренняя, сердцевина любой частной вещи и всего
вместе; слепая сила в природе, она явлена и в рассудочном поведении
человека, - огромная разница в проявлениях, но суть остаётся неизменной». Воля как вещь сама в себе вполне отлична от своего явления, свободна
от всех его форм, которые касаются только ее объективации, а ей самой
чужды. Воля как вещь сама в себе находится вне области закона основания во
всех его образах, а значит, вполне безосновна. Но каждое ее проявление
непременно подчинено закону основания. Воля свободна от всякого множества, несмотря на бесчисленность ее
проявлений во времени и пространстве. Она одна, но не так, как один объект,
коего единство познается из противоположения возможности множества. И не
так как единое понятие, происшедшее через отвлечение от множества. Воля
едина как то, что находится вне времени и пространства, вне принципа
индивидуации, то есть возможности множества. Безосновность воли признали там, где она проявляется наиболее
очевидно – как воля человека. Ее назвали свободной, независимой – но
проглядели необходимость, которой повсюду подчинено ее проявление. Объявили
действия свободными, а они не могут быть свободными – так как каждое
отдельное действие вытекает с необходимостью из влияния мотива на характер.
Закон основания – общая форма любого явления, и человек в своей
деятельности должен быть ему подчинен, как и всякое другое явление. В
самосознании воля познается непосредственно и сама в себе, в этом сознании
заключается и сознание свободы. Но индивидуум, лицо – уже не воля сама в
себе, а уже проявление воли. Из этого следует изумительная вещь – всякий априорно считает себя
вполне свободным, даже в своих отдельных действиях и думает, что может
каждую минуту начать новый образ жизни. Но апостериорно – по опыту, он
находит к своему удивлению, что он несвободен, а подчинен необходимости.
Что несмотря на планы и размышления, он не изменяет своих действий и
вынужден до конца своей жизни проводить тот же характер, как бы разыгрывая
принятую на себя роль. Явления самой в себе безосновной воли, как таковой, всё-таки
подчинены закону необходимости, то есть закону основания, чтобы
необходимость, с которой следуют явления природы, не возбраняла нам
признать их за манифестации воли. В природе приписывали волю только человеку, в крайнем случае
животному. Но воля действует и там, где ею не руководит познание – примеры
из животной жизни, в которых деятельность воли очевидна; но воля действует
слепо и хотя сопровождается познанием, но не направляется им. Представление
в качестве мотива не составляет необходимого и существенного условия
деятельности воли. Тогда легче будет признавать деятельность воли в тех
случаях, где она менее очевидна. В нас та же воля также во многих случаях
действует слепо – во всех функциях нашего тела, не руководимых познанием.
Само тело в целом является проявлением воли, объективацией воли. Понятие
раздражение – причина, которая не испытывает противодействия соответственно
ее действию, интенсивность которой не зависит от интенсивности действия,
поэтому и не может ее измерять. По раздражениям, а не просто по причинам
происходят все органические и растительные перемены в животных телах. Как и
всякая причина, как и всякий мотив, раздражение всегда определяет только
точку наступления каждой силы во времени и пространстве, но не ее сущность.
Раздражение держит середину между причиной и мотивом (мотив – прошедшая
через сознание причинность). Пример с дыханием – когда можно задохнуться
добровольно, что было бы возможно, если бы мотив перевешивал раздражение,
перевес собственной разумной воли над животной. Все те силы, которые действуют в природе по общим неизменным
законам, согласно которым происходит движение всех тел. То не нужно
особенно напрягать воображение, чтобы даже в такой дали распознать наше
собственное существо – которое преследует в нас свои цели при свете
познания, а здесь – стремится лишь слепо, глухо, односторонне и неизменно,
тем не менее будучи всюду одним и тем же. В человеке могущественно выступает индивидуальность: у каждого свой
собственный характер, поэтому одинаковый мотив не производит на них
одинакового действия. Чтобы доказать тождество единой и нераздельной воли
во всех многоразличных явлениях... Физика требует причин, а воля никогда не может быть причиной: ее
отношение к явлению не подлежит закону основания. Даже наоборот – то, что
само в себе является волей – существует как представление, то есть явление.
Закон природы является только подмеченным у природы правилом, по которому
она поступает каждый раз при известных обстоятельствах. Полнейшее изложение
всех законов природы было бы только полным списком фактов. Философия
наоборот наблюдает всюду (а значит и в природе) только общее. Протест
Шопенгауэра против всех попыток химического и физиологического объяснения
мира – содержание природы вытесняется ее формой, все приписывается влияющим
обстоятельствам и ничего внутреннему существу вещей. Если смотреть
пристально, в основании их кроется предположение, что организм – только
агрегат проявления физических, химических и механических сил, которые
случайно здесь сошедшись, произвели организм, как игру природы, без
дальнейшего значения. В таком случае в человеке проявлялись бы только идеи,
объективирующие волю в электричестве, химизме и механизме. Во всех идеях, во всех силах неорганической и органической природы,
одна и та же воля раскрывается, то есть входит в форму представления, в
объективность. Ее единство должно поэтому заявлять себя внутренним родством
всех ее явлений. Отыскивание этого единства было главным занятием,
наипохвальнейшим стремлением натурфилософов шеллингианцев. Так как все
предметы мира – только объективация одной и той же воли, а значит, в
сущности, тождественны. Но не стоит ограничиваться только очевидной
аналогией между ними, а можно также предполагать, что уже в самых общих
формах можно отыскать и указать на основной тип, намек, возможность всего
того, что наполняет эти формы. Тождество проявляющейся во всех идеях воли и ее постоянное
стремление к более высокой объективации. Каждая ступень объективации воли
оспаривает у другой материю, пространство и время. Каждое животное может
поддерживать свое существование только постоянным уничтожением других; так
что воля (желание) жизни всюду самоядно и под различными формами служит
себе же пищей. Нижайшие ступени – изучаются химией и физикой. Со ступени на
ступень яснее объективируясь, воля и в растительном царстве, где связь
явлений составляют уже не собственно причины, а раздражения, действует еще
вполне бессознательно. Еще и в растительной жизни животного явления, в
произведении и образовании всякого животного, поддержке его внутренней
экономии. Постепенно восходящие ступени объективации воли приводят к точке, на
которой индивидуум, представляющий идею – становится необходимым движение
по мотивам. На этой ступени объективации воли движение по мотивам
становится приспособлением к сохранению индивида продления породы. Движение
по мотивам выступает при представительстве мозга – и вместе с этим орудием,
с этим приспособлением, разом возникает мир как представление, со всеми его
формами, объектом и субъектом, временем, пространством, множеством и
причинностью. Мир вдруг показывает свою другую сторону. До сих пор он был
только волей – теперь он становится и представлением, объектом для
познающего субъекта. Непогрешимая точность и закономерность, с которою она
до сих пор действовала в неорганической и растительной природе основывалась
на том, что она действовала в первоначальной своей сущности. Без помощи, но
и без помехи со стороны другого мира – мира как представления. Мир как
представление, являясь только отпечатком ее собственного существа, тем не
менее теперь вторгается в связь ее явлений. С этих пор прекращается и ее непогрешимая уверенность – животные уже
подвержены призракам и ошибкам, в то время как они обладают только
созерцательным представлением – у них нет ни понятий, ни рефлексии.
Привязанные к настоящему, они не могут соображать будущего. Наконец, там,
где воля достигла высшей степени своей объективации, в человеке – к уму
должна была присоединиться как бы возвышенная степень созерцательного
познания, его рефлексия: разум как орудие отвлеченных понятий. С ним
появилась обдуманность, содержащая в себе обзор будущего и прошедшего, как
следствие этого – размышление, забота, способность к преднамеренному
действию и вполне ясное осознание собственной решимости воли, как таковой. Уверенность и безошибочность проявлений воли как это было в
неорганической природе почти совершенно пропадает: инстинкт окончательно
исчезает, обдуманность, которая должна заменить теперь все, порождает
колебание и неуверенность. Становится возможным заблуждение. Воля уже
приняла в характере свое определенное и неизменное направление, тем не
менее заблуждение может исказить его проявления. Например, воображаемые
мотивы принуждают человека к действию, совершенно противоположному тому,
как бы действовала его воля в настоящих обстоятельствах. Познание – разумное и созерцательное, исходит первоначально из самой
воли, принадлежит к существу высших ступеней ее объективации, в качестве
простого механизма «приспособления». Предназначенное к служению воле,
исполнению ее целей... но в отдельных людях познание может освобождаться от
этой служебности, свергать свое ярмо. Чтобы свободное от всех целей хотения
существовать чисто само по себе, в качестве ясного зеркала мира, откуда
возникает искусство. В силу этого рода познания, когда оно воздействует на
волю, может возникать самоуничтожение последней, то есть покорность,
которая и есть конечная цель, глубочайшая сущность всякой добродетели и
святости и избавления от мира.
Страницы: 1, 2, 3
|