p> О ничтожестве и горестях жизни. Суть мира – ненасытная воля, суть воли – конфликт, боль и мучения.
Чем изощреннее познание, тем сильнее страдания; чем человек умнее, тем
невыносимее мучения. Гений страдает больше всех. Воля – непрерывное
напряжение, ибо действие начинается с чувства лишенности чего-то,
неудовлетворенности собственным состоянием. Но любое удовлетворение
недолговечно, и в этом зародыш нового страдания. Нет ни меры, ни конца
мучениям. Пробудившись от бессознательного состояния, воля видит себя
индивидуум в бесконечном и безграничном среди бесчисленных индивидуумов,
которые все к чему-то стремятся, страдают, блуждают. Как испуганная тяжелым
сном, она спешит назад к бессознательности. Но до этого – желания ее
беспредельны, притязания неисчерпаемы. Нет такого удовлетворения, которое
могло бы утешить ее порывы. В чем обыкновенно состоит удовлетворение для человека – по большей
части это скудное поддержание его жизни, а в перспективе виднеется смерть.
Жизнь рисуется нам как беспрерывный обман, и в малом, и в великом.
Настоящее никогда не удовлетворяет нас, будущее ненадежно, а прошлое –
невозвратно. Это беспрестанное очарование и разочарование, как и весь
характер жизни вообще. Время – та форма, в которой ничтожество вещей открывается как их
бренность. Само это ничтожество является единственным объективным элементом
времени, только оно ему и соответствует во внутренней сущности вещей.
Старость и смерть являются осуждающим приговором над волей к жизни –
приговор, который выносит сама природа. Он гласит: воля – это стремление,
которому во веки веков не суждено осуществиться. Всякое счастье имеет
отрицательный характер, страдание по природе своей положительно – мы
чувствуем боль, но не чувствуем безболезненности. По мере того как возрастают наши наслаждения, утрата привычного заставляет
нас очень страдать. Обладание расширяет меру необходимого, а с нею и
способность чувствовать страдание. Часы протекают тем быстрее, чем они
приятнее, и тем медленнее, чем они мучительнее. Скучая мы замечаем время, а
развлекаясь – нет. То есть наше существование счастливее всего тогда, когда
мы его меньше всего замечаем. Вывод Шопенгауэра: лучше было бы нам совсем
не существовать. Бытие мира должно не радовать нас, а скорее печалить – его
небытие было предпочтительнее его бытия. Так как наше положение в мире
представляет собою нечто такое, чему бы лучше вовсе не быть, поэтому все
окружающее нас носит следы этой безотрадности – подобно тому как в аду все
пахнет серой. Против этого употребляются два средства: осторожность (ум,
предусмотрительность, лукавство), но оно ничему не научает, ничего не
достигает и терпит неудачу. Во вторых, стоическое равнодушие, которое
думает обезоружить всякую невзгоду тем, что готово принять их все и
презирать все. На практике оно обращается в циническое опрощение, которое
предпочитает раз навсегда отвергнуть все удобства и стремления к лучшей
жизни и которое делает из нас каких-то собак вроде Диогена в его бочке.
Истина же такова: мы должны быть несчастны и мы несчастны. Самое счастливое
мгновение счастливого человека – это когда он засыпает, как самое
несчастное мгновение несчастного – это когда он пробуждается. Если бы жизнь сама по себе была ценным благом, разве была бы необходимость
охранять ее выходные двери такими ужасными привратниками, как смерть и ее
ужасы. Кто захотел бы оставаться в жизни, какова она есть, если бы смерть
была не так страшна. В страданиях жизни мы утешаем себя смертью и в смерти
утешаем себя страданиями жизни – одно неразрывное целое, один лабиринт
заблуждений, выйти из которого также трудно, как и желательно. Поэтому его
существование нуждается в объяснении – мир не может оправдать себя из
самого себя, не может найти основания и конечной причины своего бытия в
самом себе, то есть для собственной пользы. Согласно теории Шопенгауэра – принцип бытия мира не имеет никакого
основания, а представляет собой слепую волю к жизни. Эта воля к жизни как
вещь в себе не может быть подчинена закону основания. Только слепая воля
могла поставить себя в такое положение, зрячая воля, напротив, скоро
высчитала бы, что предприятие не покрывает своих издержек. Поэтому
объяснение мира из некоторого анаксагоровского ума, из некоторой воли,
руководимой сознанием, непременно требует известной прикрасы в виде
оптимизма. Говорят, что жизнь представляет собой назидательный урок, на это
всякий может ответить – именно поэтому я хотел бы, чтобы меня оставили в
покое самодовлеющего ничто, где я не нуждался бы ни в уроках, ни в чем бы
то ни было. Если к этому добавляют, что всякий человек должен будет в свое
время дать отчет о каждом часе своей жизни, то скорее мы сами вправе
требовать, чтобы сначала нам дали отчет в том, за что нас лишили прежнего
покоя и ввергли в такое несчастное, темное и трудное положение. Когда мы
успели связать себя этими обязательствами? В момент нашего рождения. Вместе с познанием возрастает и способность чувствовать горе,
способность, которая поэтому в человеке достигает своей высшей степени, и
тем высшей, чем он интеллигентнее. Оптимист приглашает меня раскрыть глаза
и посмотреть на мир, как он прекрасен в озарении своего солнца, со своими
горами, долинами, потоками, растениями, животными... Но разве мир –
панорама? Как зрелище все эти вещи конечно прекрасны, но быть ими – совсем
другое дело. Основатель систематического оптимизма – Лейбниц. Наш мир
устроен именно так, как его надо было устроить для того, чтобы он мог еле-
еле держаться; если бы он был еще несколько хуже, он бы совсем уже не мог
существовать. Мир так дурен, как только он может быть дурен, коль скоро ему
следует вообще быть. Оптимизм – это незаконное самовосхваление истинного родоначальника
мира, то есть воли к жизни, которая самодовольно любуется на себя в своем
творении. Исходя из этого каждый думает, что имеет законнейшее право на
счастье и наслаждение, а потом считает себя несправедливо обиженным. Между
тем правильнее было бы видеть цель нашей жизни в труде, лишениях, нужде и
скорбях, венчаемых смертью (брахманизм, буддизм, подлинное христианство).
Оптимизм и христианство несовместимы. Освобождение через искусство Каково же подлинное предназначение человека? Как и почему человек
связан с этим бессмысленным миром и действительно ли он бессмысленен? Что
такое мир по отношению к человеческому предназначению? По мнению
Шопенгауэра, ответ на эти вопросы дает искусство: оно выявляет, хотя и не
полностью, не окончательно, идеальную завершенность и целостность мира и
надприродную (идеальную) значимость человеческой жизни. У самого Шопенгауэра схема обнаружения идеального разворачивается
следующим образом. Есть моменты, говорит Шопенгауэр, когда наше познание особым образом
объективно: не заинтересовано в объекте и способно в "незаинтересованном
созерцании" постигнуть идеальную сущность вещей. Первая ступень такого созерцания - прекрасное. "...Когда внешний повод или внутреннее настроение внезапно исторгают
нас из бесконечного потока желаний, отрывают познание от рабского служения
воле и мысль не обращена уже на мотивы хотения, а воспринимает вещи
независимо от их связи с волей, т.е. созерцает их бескорыстно, без
субъективности, чисто объективно, всецело погружаясь в них, поскольку они
суть представления, а не мотивы, - тогда сразу и сам собою наступает покой,
которого мы вечно искали и который вечно ускользал от нас... и нам
становится хорошо. Мы испытываем то безболезненное состояние, которое
Эпикур славил как высшее благо и состояние богов, ибо в такие моменты мы
сбрасываем с себя унизительное иго воли, празднуем субботу каторжной работы
хотения, и колесо Иксиона останавливается". Причем, сама же природа
"погружает нас в чистое созерцание", отзывчива к нашему вопрошанию о ее
"конечной цели" и смысле жизни, "предлагает" нам перейти из мира слепой
необходимости в мир свободы; она как будто говорит нечто, намекая о нашем
сверхприродном предназначении и неслучайном появлении на свет; "чисто
объективное настроение становится доступнее и встречает себе внешнюю
поддержку, благодаря окружающим объектам, изобилию красот природы, которые
манят к созерцанию, сами напрашиваются на него". И тогда мы "всей мощью
своего духа отдаемся созерцанию, всецело погружаясь в него, и наполняем все
наше сознание спокойным видением предстоящего объекта природы, будь это
ландшафт, дерево, скала, строение или что-нибудь другое, и... совершенно
теряемся в этом предмете, т. е. забываем свою индивидуальность, свою волю и
остаемся лишь в качестве чистого субъекта, ясного зеркала объекта, так, что
нам кажется, будто существует только предмет и нет никого, кто бы его
воспринимал, и мы не можем больше отделить созерцающего от созерцания, но
оба сливаются в одно целое, - ибо все сознание совершенно наполнено и
объято единым созерцаемым образом...". В рамках чистого, незаинтересованного созерцания "мы... уже
находимся вне потока времени и всяких других отношений"; тогда "уже
безразлично, смотреть ли на заход солнца из темницы или из чертога". "... В
тот миг, когда, оторванные от желания, мы отдаемся чистому безвольному
познанию, мы как бы вступаем в другой мир, где нет уже ничего того, что
волнует нашу волю и так сильно потрясает нас. Освобожденное познание
возносит нас так же далеко и высоко над всем этим, как сон и сновидение:
исчезают счастье и несчастье, мы уже не индивид, он забыт, мы только чистый
субъект познания, единое мировое око, которое смотрит изо всех познающих
существ...". Наиболее отчетливо наша эстетическая, неутилитарная
заинтересованность в мире и связь с ним выступают в феномене возвышенного.
Возвышенное - это род явлений, несоизмеримых с физическими способностями
человека и возможностями его познания: неподвластные ему природные (и
социальные) силы и стихии, невообразимая для него бесконечность
пространства и времени. Возвышенное - это и особое состояние духа или
чувство. При встрече с безграничным и непомерным человек обескуражен и
теряет себя, ибо нарушена "естественная" связность и устойчивость его
представления о самом себе как о единственном центре вселенной,
неповторимом и автономном субъекте. Но одновременно сознание зависимости от
чуждых слепых стихий, чувство бесформенности, хаотичности мира связано с
пробуждением особой духовной силы именно потому, что разрушена привычная
картина мира, в рамках которой субъект относится ко всему, кроме него,
существующему исключительно как к объекту и потому всецело погружен в
объективные обстоятельства своего бытия, связан ими, - именно поэтому
человек, лишенный этой наиважнейшей опорной точки своего "естественного"
существования, наталкивается на самого себя, обращается к самому себе и
обнаруживает себя в новом, преображенном, качестве, сталкиваясь со своей
человечностью как предназначенностью к свободе от всех объектных
зависимостей. Шопенгауэр демонстрирует содержание понятия возвышенного при помощи
следующих примеров. Он вслед за Кантом говорит о двух разновидностях
возвышенного: динамически возвышенном и математически возвышенном.
Динамически возвышенное - это чувство, возбуждаемое в нас следующей
обстановкой:"... бурное волнение природы; полумрак от грозных черных туч;
огромные, голые, нависшие скалы, которые, теснясь друг к другу, закрывают
горизонт; шумные пенящиеся воды; совершенная пустыня; стоны ветра по
ущельям. Наша зависимость, наша борьба с враждебной природой, наша воля,
сломленная ею, теперь ясно выступают перед нами; но пока личная
стесненность не одерживает верх и мы остаемся в эстетическом созерцании, до
тех пор сквозь эту борьбу природы, сквозь этот образ сломленной воли
проглядывает чистый субъект познания и спокойно, невозмутимо ... постигает
идеи тех самых вещей, которые грозны и страшны для воли. В этом контрасте и
заключается чувство возвышенного. Впечатление становится еще сильнее, когда мы видим перед собою
масштабную борьбу возмущенных сил природы, когда, при описанной обстановке,
низвергающийся поток своим грохотом лишает нас возможности слышать
собственный голос; или когда мы стоим у беспредельного моря, потрясаемого
бурей: волны, огромные, как дома, подымаются и опускаются, всей своей силой
разбиваясь о крутые скалы и высоко вздымая пену; воет буря, ревет море,
молнии сверкают из черных туч, и раскаты грома заглушают бурю и море. Тогда
в невозмутимом зрителе этой картины двойственность его сознания достигает
предельной отчетливости: он чувствует себя индивидом, бренным явлением
воли, которое может быть раздавлено малейшим ударом этих сил; он видит себя
беспомощным перед этой могучей природой, подвластным ей, отданным на
произвол случайности, исчезающим ничто перед исполинскими силами; и вместе
с тем он чувствует себя вечным спокойным субъектом познания, который в
качестве условия объекта является носителем всего этого мира, и страшная
борьба природы есть лишь его представление, сам же он в спокойном
восприятии идей свободен, чужд всякого желания и всякой нужды. Вот полное
впечатление возвышенного; поводом для него здесь служит зрелище силы,
грозящей индивиду гибелью и безмерно превосходящей его". Математически возвышенное связано с пространственно-временными
представлениями; чувство возвышенного возникает, если "представить в
пространстве и времени простую величину, перед неизмеримостью которой
индивид ничтожен". "Когда мы теряемся в размышлении о бесконечной
огромности мира в пространстве и времени, когда мы думаем о прошедших и
грядущих тысячелетиях, или когда ночное небо действительно являет нашим
взорам бесчисленные миры и таким образом неизмеримость вселенной невольно
проникает в наше сознание, - тогда мы чувствуем себя ничтожно малыми,
чувствуем, что как индивид, как одушевленное тело, как преходящее явление
воли мы исчезаем, словно капля в океане, растворяемся в ничто. Но в то же
время против такого признака нашего собственного ничтожества, против этой
неправды и невозможности подымается непосредственное сознание того, что все
эти миры существуют только в нашем представлении, что они - модификации
вечного субъекта чистого познания, того субъекта, которым мы осознаем себя,
лишь только забываем о своей индивидуальности, и который есть необходимый,
обусловливающий носитель всех миров и всех времен. Огромность мира,
тревожившая нас раньше, теперь покоится в нас: наша зависимость от него
уничтожается его зависимостью от нас. - Все это... проявляется лишь как
предчувствие того, что в известном смысле (разъясняемом только философией)
мы едины с миром и потому его неизмеримость не подавляет нас, а возвышает".
Итак, полная оторванность от нас природы, ее недоброжелательная
противопоставленность нам, ее детям, враждебное равнодушие ее сил и ее
беспредельность оборачиваются не просто негативной от нее зависимостью, но
и прямо противоположным эффектом - свободой. Эта свобода - результат
открытия в нас самих идеального, чего-то и объективного и сверхприродного
одновременно; чего-то такого, что по своей универсальной значимости
эквивалентно всему остальному миру и совпадает с ним, и само при этом
входит в его состав, причем - как его внутренняя сущность: это и наше
внутреннее "я", и сущностное "я" мира одновременно. Но тогда кто же тот, кому принадлежит "единое мировое око, смотрящее
из всех мировых существ", кто "говорит" языком прекрасных форм природы,
грозно "повышая голос" в возвышенном? Формально Шопенгауэр не задается данным вопросом, и все же он,
сообразно логике своего рассуждения, должен так или иначе отвечать на него.
Возможен следующий ответ: мировое око - спроецированная самим человеком на
этот мир его собственная ценностная мерка (мера), "человечность". То есть,
попросту говоря, сам этот вопрос - результат непроизвольного очеловечивания
мира, тем более что в пользу такого ответа может свидетельствовать то
обстоятельство, что, по Шопенгауэру, мировые события имеют значение "лишь
постольку, поскольку они - буквы, по которым может быть прочитана идея
человека", а внутренняя значимость явлений - "это глубина прозрения в идею
человечества". Такое толкование снимало бы покров таинственности с
идеальной сущности мира, если бы не одно обстоятельство. И чувство
прекрасного и чувство возвышенного свидетельствуют, что именно мир
(природа) как бы провоцирует наше преображение (достигаемое в эстетическом
созерцании чувство свободы от мира): ведь это событийный ряд самого мира
приводит к высшей степени неслучайному для нас, отвечающему нашей глубинной
потребности результату, освобождению, и поэтому допустимо предположение о
существовании промысла, устраивающего эти события ради нас, ради нашего
совершенствования, и, естественно, "устроителя", который стоит за всем
этим. Возможность двух взаимоисключающих толкований, отсутствие
однозначного определения открывающейся в эстетическом созерцании идеальной
значимости человека и мира (относящейся то ли исключительно к потребности
самого человека, то ли к скрытой способности мира к целеполаганию)
свидетельствует о своеобразной неопределенности эстетической ценности, или
- о неопределенности, неполноте идеала человечности, взятого в форме
эстетической ценности. Во-первых, эстетическое значение мира раскрывается
только как видение иного мира, мира бесконечной свободы от всех условий и
условностей - идеальной сферы возможности безболезненно-игрового действия,
понимания и согласия. Во-вторых, такое видение зависит от индивидуальных
способностей, доступно не всем в равной мере. Эстетическое освобождение
поэтому не преодолевает полностью разрыва между идеальным и реальным;
искусство как результат запечатления эстетических идей - уникально значимых
образцов этого "иного мира", содержащих задание по его построению -
противостоит обыденно-реальному, сама идея - понятию, гений в качестве
выразителя идеи - толпе, духовной черни. Искусство - создание гения; гений обладает избыточной способностью
познания - способностью при помощи фантазии, интуитивно "видеть в вещах не
то, что природа действительно создала, а то, что она пыталась создать, но
чего не достигла" *. Гениальное видение мира и проникновенно, и вместе с
тем простодушно; гений дальнозорок: он прозревает в сущность вещей и видит
целые эпохи, постигает сущность человека, но не видит того, что делается
рядом с ним, совершенно не знает людей. Да и сам гений двойственен, он
подобен ясновидящему, безумцу, одержимому; гений - это одержимость,
неодолимая мучительная потребность воплощения, несмотря ни на что, образов
своей творческой фантазии - потребность, в которой он сам совершенно не
властен и которая возвышает его над самим собою, маленьким, обыденным
человеком; гениальность - "великое, хотя и непроизвольное напряжение". И наоборот, мир (мирское), повседневные заботы враждебны гению и
искусству; причем враждебность эта активна и выражает себя как неприятие
всего подлинно великого и прекрасного. Конечно, говорит Шопенгауэр, эта
удивительная способность прозрения в идеальную сущность вещей "должна быть
присуща всем людям, потому что иначе они так же не были бы способны
наслаждаться произведениями искусства, как не способны создавать их, и
вообще не обладали бы никакой восприимчивостью к прекрасному и
возвышенному, и даже сами слова эти не могли бы иметь для них смысла". И
все же: "...постигнутая и воспроизведенная в художественном творении идея
воздействует на каждого только в соответствии с его собственным
интеллектуальным уровнем, отчего именно самые прекрасные творения каждого
искусства, благороднейшие создания гения навеки остаются для тупого
большинства книгой за семью печатями и недоступны для него... Правда, и
самые пошлые люди, опираясь на чужой авторитет, не отрицают общепризнанных
великих творений, чтобы не выдать собственного ничтожества; но втайне они
всегда готовы вынести им обвинительный приговор, если только им подадут
надежду, что они могут это сделать не осрамясь, - и тогда, ликуя,
вырывается на волю их долго сдерживаемая ненависть ко всему великому и
прекрасному, которое никогда не производило на них впечатления и тем их
унижало, и ненависть к его творцам". По мнению Шопенгауэра, враждебность "толпы", "духовной черни каждой
эпохи" к прекрасному и его создателям - следствие подчинения
непосредственных интересов человека воле к жизни, то есть утилитарно-
практическим целям. Гения (как и нашу способность эстетического созерцания вообще)
интересует своего рода картинность мира - значимость происходящего сама по
себе, внутренняя, сущностная, бытийная значимость; поэтому для
эстетического созерцания все интересно и значимо, и в этом смысле для него
нет заранее установленного, понятийно-разграфленного "правильного" и
"неправильного". Шопенгауэр подчеркивает, что "каждая вещь обладает своей
особой красотой", каждая вещь и явление идеальны, в том числе и "все...
бесформенное, даже всякая поделка", даже и "плохие строения и местности". Обыкновенный же человек "совершенно не способен на
незаинтересованное в полном смысле слова наблюдение, по крайней мере,
сколько-нибудь продолжительное, что и составляет истинную созерцательность:
он может направлять свое внимание на вещи лишь постольку, поскольку они
имеют какое-нибудь, хотя бы и очень косвенное отношение к его воле"; вот
почему дюжинные люди так быстро теряют интерес к произведениям искусства и
красотам природы, созерцание жизни для них - потерянное время; в
одиночестве "даже прекраснейшее окружение получает для них пустынный,
мрачный, чуждый и враждебный вид", ибо в глубине их души неизменно
раздается безутешный возглас: "от этого мне нет пользы"; в выражении лица и
глаз обыкновенного человека не созерцательность, а подчиненное импульсу
хотения "высматривание"; "ему некогда останавливаться: он ищет в жизни
только своей дороги... т. е. топографических заметок в широком смысле этого
слова". Каков смысл шопенгауэровских нападок на обыкновенных людей? К чему
все его упреки в нечувствительности к идеальному смыслу мира: выражают ли
они только элитарную позицию в оценке художественного творчества или
предполагают еще и необходимость поиска другого, нежели эстетическая
ценность (прекрасное, возвышенное), действительно универсального ориентира? Неспособность к творчеству, по Шопенгауэру, приводит к ориентации на
голое понятие: слепок, метку, сигнатуру, ярлык демаркаций (общепринятых,
традиционных оценок и суждений), принадлежащих внешнему порядку культуры,
наработанному человечеством до нас: в этом рациональный смысл
шопенгауэровского противопоставления эстетической идеи, постигаемой только
творчески и актуально, и понятия как своеобразного футляра и консерванта
смысла. Творческое бессилие - причина того, что человек "для всего, что ему
встречается, ищет поскорее понятия, под которое можно было бы все это
подвести, как ленивый ищет стул". В последнем случае, однако, человек еще и предает свое
предназначение - человечность как творческую свободу от природной
необходимости и культурной запрограммированности: он обрубает все, что
выходит за узкие рамки наиболее близкого, удобопонятного для него (не
понимаю, значит, этого не должно быть) и стремится быть "как все"; не имея
своего собственного суждения, он опирается на клюку чужого авторитета, его
оценки и суждения предрешены и "думают" за него; ориентируясь на
господствующие вкусы и расхожие мнения, он готов обманываться и обманывать,
не постигая живой значимости и важности всего происходящего, делит мир на
"правильное" и "неправильное", а по сути, на подходящее и не подходящее к
его собственной слабости, на щадящее и беспощадное к ней, - вот резон
шопенгауэровского морализирования в адрес "духовной черни". Однако, по Шопенгауэру, в этой слабости - слабости творческой
способности - в конечном счете все-таки нельзя упрекать самого человека,
ибо его способность или неспособность к творчеству прирожденна, природна;
даже в наивысшей степени наделенный творческой мощью гений, как мы видели,
в ней не волен, потому он и гений. В целом же, согласно Шопенгауэру,
эстетический модус идеального не полон, не вполне определен: дело не только
в том, что созерцание эстетический идеи не всем равным образом доступно и
зависит от индивидуальных способностей, но еще и в том, что эстетический
идеал остается только созерцательным идеалом - не претворяется в действие,
выводящее за рамки чисто художественной практики. Художника, говорит
Шопенгауэр, "приковывает зрелище объективации воли, он отдается ему и не
устает созерцать его и воспроизводить в своих созданиях"; "... это чистое,
истинное и глубокое познание сущности мира обращается для него в самоцель,
и он весь отдается ему. Поэтому... оно искупает его от жизни не навсегда, а
только на мгновения, и следовательно, еще не есть для него путь, ведущий из
жизни, а только временное утешение в ней"; искусство, по словам
Шопенгауэра, камера-обскура, "которая отчетливо показывает вещи... пьеса в
пьесе, сцена на сцене в "Гамлете". Заключение Артур Шопенгауэр был последним немецким философом, предпринявшим
попытку создать всеобъемлющую систему, способную разрешить основополагающие
проблемы бытия, разгадать его тайну. Мыслитель, которого недолюбливали не
только современники, но и потомки, обвиняя его во многих смертных грехах,
оставил человечеству красивейшую аналитическую систему в виде объемного
трактата "Мир как воля и представление", предварив ее «обращением к
человечеству передаю я ныне законченный труд свой, в уповании, что он не
будет для него бесполезен...». Шопенгауэр мечтал о культуре, целью которой
был бы человек, ему он и адресовал свою книгу. Современная культура
выталкивает человека гуманного из социокультурной среды. Демократическая
культура не ставит недостижимых идеалов, она предельно приближена к массам
и служит им. Шопенгауэр жаждал "освящения и спасения жизни". Отдельному
индивидууму, а не безликой массе должна служить культура, на уникальность
каждого отдельного человека должна быть ориентирована. Шопенгауэр утверждал
это, как и многие другие истины, исходя из собственного опыта, а не
умозрительно, для него свой собственный опыт был превыше всего. Мир по
Шопенгауэру, есть «моe ощущение и существует постольку, поскольку есть Я.
Всe, что стало мне известно, тоже есть часть меня, будь-то история культуры
человечества или собственный повседневный опыт». Отличительными чертами творчества А. Шопенгауэра являются
многогранность его представлений, начиная с его взглядов на общие проблемы
бытия и кончая этикой и эстетикой, большое внимание к проблематике
личности, морали и жизни гражданского общества. Список используемой литературы 1. Д. Реале, Д. Антисери. «Западная философия от истоков до наших дней» Том 4, «Петрополис», С-Пт., 1997г. 2. Б.Э. Быховский, «Мыслители прошлого. Шопенгауэр», изд-во «Мысль», Москва, 1975г. 3. Л.В. Блинников «Краткий словарь философских персоналий» 4. А.А. Чанышев «Человек и мир в философии Шопенгауэра»
Страницы: 1, 2, 3
|