Под влиянием христианских принципов преобразились все
стороны жизни людей. Проповедуя пылкую, страстную любовь, христианство отделило
ее от секса. Христианство с его неприятием чувственности подчеркивало
неправедный, преступный характер многих видов поведения, которые без особых
сложностей осуществлялись в античном мире, Оно запретило получать удовольствие
от секса, любви и брака как таковых, осудив проституцию, супружескую измену и
гомосексуализм. В то же время оно затруднило возможность получения
одновременного удовольствия от любви и брака, поскольку, как указывал Апостол
Павел в «Послании к Галатам», «плоть желает противного духу, а дух — противного
плоти». Обет безбрачия и девственность прославлялись в качестве высочайших
идеалов, а мужчин и женщин поощряли к сожительству в духовном браке. Как ни
странно, неприятие секса в христианстве привело к противоположному результату,
придав любви и сексу такую ценность, какой они никогда прежде не имели.
Разве нам не близки сегодня идеалы универсальной
любви? Неужто мы глухи к индивидуальному содержанию эроса? Средние века нередко
называют временем развития личности. Однако человек той эпохи находился в
потоке самых различных культурных феноменов. Рыцарские возвышенные чувства
соседствуют с образами грубой телесности, животной чувственности. Романтические
куртуазные переживания нередко сочетаются с культом разнузданных наслаждений. С
одной стороны, распространение христианства породило поклонение «вечной
девственности». С другой стороны, культура средневековья демонстрирует
раблезианские образы «материально-телесного низа», (М.Бахтин).
Плоть в христианстве рассматривается как причина всех
человеческих злоключений. Подлинной святостью окружается лишь фигура аскета,
великомученика, страстотерпца. Победа над тягой к наслаждениям, половое
воздержание становилось смыслом земного бытия. Однако преодолеть веления плоти
никому не дано... Об этом, пожалуй, есть у Максимилиана Волошина:
Природа мстила, тело издевалось,
Могучая заклепанная плоть
Искала выходы. В глухом подполье
Монах гноил бунтующую плоть...
Борьба с плотскими чувствами велась по всем
направлениям. Даже самые невинные наслаждения объявлялись непозволительными. Но
эротическое влечение приобретало при этом иной облик.
В самом деле, если кто-то отказывается от полового
акта, то это вовсе не означает, что он отрекается от любви. Ведь в эросе есть
духовное начало. В эпоху средневековья возник брак особого типа. Мужчина и
женщина жили под одной крышей. Однако не вели половой жизни. Это был так
называемый духовный брак. Отшельники, отправляясь в пустыню, брали с собой
служанок, но вовсе не для любовных утех. Делались попытки возвысить сексуальную
любовь до сферы любви духовной.
Патриархальное общество воспринимало женщину в двух
ипостасях — как созидательницу и как разрушительницу. Она была символом
двойственной биологической природы, единства любви и смерти. Средневековая
религия устранила этот дуализм. Дева Мария превратилась в символ любви и жизни.
Но исчезла ли человеческая потребность в персонификации злой силы? Нет, не
исчезла... Кроме образов Девы Марии и Прекрасной Дамы в средневековом сознании
возникает «черный символ» — ведьма... В противовес злым сатанинским чарам
культивируется светлое чувство — амор... (Гуревич П. С.)
Людвиг Фейербах из
книги «Сущность христианства»
Святой дух обязан
своим личным существованием только одному имени, одному слову. Даже древние
отцы церкви, как известно, отождествляли св. дух с сыном. Позднейшие
догматические олицетворения его тоже недостаточно обоснованны. Он есть любовь
бога к самому себе и людям и в то же время любовь человека к богу и к
человеку. Следовательно, он есть тождество бога и человека, поскольку оно
объективируется в религии как особенная сущность для человека. Но для нас это
единство заключается уже в отце и еще в большей степени в сыне. Поэтому нам не
придется делать св. дух особым предметом нашего анализа. Еще одно замечание.
Поскольку св. дух представляет субъективную сторону, постольку он является
представителем религиозной души перед ней самой, представителем религиозного
аффекта, религиозного воодушевления, или олицетворением,
объективированием религии в религии. Поэтому св. дух есть воздыхающее
творение, томление твари по богу.
В действительности
есть только два лица, ибо третье, как уже сказано, представляет собой только
любовь. Это объясняется тем, что любовь в строгом смысле довольствуется двумя.
Два — это принцип и вместе с тем замена множества. Предположение многих лиц
уменьшило бы силу любви; она раздробилась бы. Но любовь и сердце тождественны,
сердце не есть особая способность — сердце есть человек, поскольку он
любит. Поэтому второе лицо есть самоутверждение человеческого сердца
как принципа двойственности, общественной жизни; сын есть теплота, отец
есть свет, хотя свет является главным образом предикатом сына, ибо в
сыне божество впервые становится ясным, отчетливым и понятным человеку. Однако
вне зависимости от этого, так как отец представляет собой бога как бога,
представляет собой холодную сущность разума, то мы можем приписать отцу свет
как неземную сущность, а сыну — теплоту как земную сущность. Бог-сын впервые
согревает человека; здесь бог из предмета созерцания, безразличного чувства
света становится предметом чувства, аффекта, воодушевления, восторга; но
только потому, что сам сын есть не что иное, как горячая любовь,
воодушевление. Бог, как сын, есть первоначальное воплощение, первоначальное
самоотрицание бога, отрицание бога в боге, ибо сын есть конечное существо,
так как он существует от другого, а отец существует сам собой. Таким образом,
второе лицо исключает существенное определение божества как бытия от себя самого.
Но бог-отец сам рождает сына, следовательно, он добровольно отрекается от
своей суровой, исключительной божественности; он умаляет, унижает себя,
полагает себе начало конечности, бытия, обусловленного причиной; он становится
в сыне человеком, и прежде всего не по образу, а по существу. Через это
впервые бог, только в качестве сына, делается объектом человека, объектом
чувства, сердца.
Сердце трогает только
то, что вытекает из сердца. Из свойств субъективных впечатлений можно
безошибочно заключить о свойстве объекта. Чистый, свободный рассудок отрицает
сына, а рассудок, озаряемый сердцем, определяемый чувством, не отрицает его;
напротив, находит в сыне глубину божества, ибо находит в нем чувство,
чувство темное само по себе и потому являющееся человеку некоторой тайной.
Сын действует на сердце, потому что истинным отцом сына божия является человеческое
сердце; и сам сын есть не что иное, как божественное сердце, то есть
объективированное в качестве божественной сущности человеческое сердце.
Конечное, чувственное
существо не может поклоняться такому богу, которому чужды сущность
ограниченности, начало чувственности, чувство зависимости. Религиозный
человек не может любить бога, не заключающего в себе сущности любви; и человек,
вообще конечное существо, не может быть объектом бога, не заключающего в себе
начала ограничения. Такому богу недостает смысла, разумения, участия к конечному.
Как может бог быть отцом людей и любить их, как любят другие, подчиненные
ему существа, если он не вмещает в себе самом подчиненного ему существа
— сына и не знает по собственному опыту, по отношению к самому себе, что
такое любовь. Так, одинокий человек принимает гораздо меньше участия в семейных
горестях другого лица, чем тот, кто сам живет семейной жизнью. Поэтому бог-отец
любит людей в сыне и ради сына. Любовь его к людям есть производная любовь
от любви его к сыну.
Два первых лица
троицы являются сыном и отцом не в переносном, а в собственном смысле.
Отец есть действительный отец по отношению к сыну; сын есть действительный
сын по отношению к отцу, или к богу как, отцу. Их существенное
индивидуальное отличие заключается только в том, что один рождает, другой
рождается. Если отнять у них это естественное, чувственное определение, то
уничтожится их личное существование и реальность. Христиане,
разумеется, древние христиане, которые едва ли признали бы в
современных суетных, тщеславных, языческих христианах своих братьев во Христе,
заменяли естественную, врожденную человеку любовь и единство единой религиозной
любовью и единством; они отрицали действительную семейную жизнь, внутренние
узы естественной любви, как нечто не божественное, не небесное, то есть
на самом деле ничтожное. Но зато, взамен их, они имели в боге единого отца и
единого сына, соединенных между собой глубочайшей любовью, той любовью,
которую порождает только естественное родство. Поэтому тайна троичности была
для древних христиан предметом высокого изумления, воодушевления и восторга,
так как в предмете созерцания, в боге, они находили удовлетворение глубочайших
человеческих потребностей, которые отрицались ими в действительной жизни.
Поэтому вполне в
порядке вещей было и то, что в божественную семью, в союз любви между отцом и
сыном включено было на небе еще третье — женское лицо; ибо лицо св. духа
слишком неопределенно; скорее оно служит только поэтическим олицетворением
взаимной любви отца и сына и поэтому не могло бы заменить этого третьего,
восполняющего существа. Правда, Мария была поставлена между отцом и сыном не в
том смысле, что отец с ней породил сына, так как христиане считали связь
мужчины с женщиной чем-то порочным, греховным; но довольно и того, что наряду с
отцом и сыном было выдвинуто материнское существо.
Нельзя не удивляться,
почему мать считается чем-то греховным, т.е. недостойным бога, в то время как
сам бог является отцом и сыном. Если даже отец не есть отец в смысле
естественного рождения и рождение божественное должно отличаться от
естественного, человеческого, то и в таком случае бог все-таки является по
отношению к сыну отцом, отцом действительным, а не номинальным или
аллегорическим. Кажущееся нам теперь столь странное понятие «божьей матери» в
сущности не более странно или парадоксально, чем понятие «сын божий»; оно не
более противоречит всеобщим, отвлеченным определениям божества, чем
представление отца и сына. Мария входит логическим звеном в состав троицы:
она без мужа зачинает сына, которого отец рождает без жены. Таким
образом, Мария является внутренне необходимой антитезой к отцу в составе
троицы. Женское начало мы имеем уже в сыне, если не в определенном лице и
конкретно, то мысленно, в зачаточной форме. Сын божий — кроткое, нежное,
незлобивое, примиряющее существо, женственная душа бога. Бог, как отец, есть
только производитель, принцип мужской самодеятельности; но сын рождается, не
рождая сам, Deus genitus,
страдающее, воспринимающее существо: сын получает от отца свое бытие. Сын
зависит от отца, разумеется, не как бог, а как сын; он подчинен отеческому
авторитету. Таким образом, сын представляет женственное чувство зависимости в
боге; сын невольно пробуждает в нас потребность в действительном женском существе.
Сын — я разумею
естественного человеческого сына — является сам по себе и для себя связующим
звеном между мужественностью отца и женственностью матери; он как бы
наполовину мужчина, наполовину женщина: у него еще нет полного, строгого
сознания самостоятельности, характеризующего мужчину, он чувствует больше влечения
к матери, чем к отцу. Любовь сына к матери есть первая любовь мужского
существа к женскому. Любовь мужа к жене, юноши к деве приобретает свою религиозную
— свою единственно подлинно религиозную — окраску в любви сына к матери.
Любовь сына к матери есть первое страстное желание, первое проявление смирения
мужчины перед женщиной.
Поэтому мысль о сыне
божием необходимо связана с мыслью о матери божией,— то же самое
сердце, которое нуждается в сыне божием, нуждается и в матери божией. Где есть
сын, там должна быть и мать. Сын единороден отцу, мать единородна сыну. Не отец
заменяет сыну мать, а сын заменяет ее отцу. Мать необходима сыну; сердце сына
есть сердце матери. Почему бог-сын вочеловечился только через посредство
женщины? Разве всемогущий бог не мог явиться среди людей другим путем, не
непосредственно как человек? Почему сын вселился в утробу женщины? Потому что
сын есть стремление к матери, потому что его женственное, любвеобильное
сердце нашло соответствующее выражение только в женском теле. Хотя сын, как
естественный человек, находится под сердцем женщины только девять месяцев, но
он получает здесь неизгладимые впечатления; мать навсегда остается в уме и
сердце сына. Поэтому если почитание сына божия не есть идолопоклонство, то и
почитание матери божией не есть идолопоклонство. Если любовь бога к нам
познается из того, что он, ради нашего спасения, предал на смерть своего
единородного сына, то есть самое дорогое и возлюбленное, что было у него, то
эта любовь познается нами еще в большей степени, если припишем богу материнское
сердце. Высшая и глубочайшая любовь есть любовь материнская. Отец утешается
после потери сына; в нем есть стоическое начало. Мать, напротив, безутешна,
мать есть страдалица; но безутешность есть истинность любви.
Там, где падает вера
в матерь божию, падает и вера в бога-сына и бога-отца. Отец только там есть
истина, где и мать есть истина. Любовь сама по себе женственна по
происхождению и по существу. Вера в любовь божию есть вера в женское начало как
божественную сущность. Любовь без естества есть бессмыслица,
фантом. В любви познается священная необходимость и глубина природы!
Протестантизм
отодвинул матерь божию на задний план, но отверженная женщина жестоко
отомстила ему за себя. Оружие, употребленное им против матери божией,
обратилось против него самого, против сына божия, против всей троицы. Кто однажды
принес в жертву рассудку матерь божию, тот может принести ему в жертву и тайну
сына божия, как антропоморфизм. Исключение женского существа скрывает
антропоморфизм, но только скрывает, а не уничтожает его. Правда, протестантизм
не нуждался в небесной женщине, так как он с распростертыми объятиями
принял в свое сердце земную женщину. Но он должен быть последователен и
мужествен до конца и отвергнуть вместе с матерью также отца и сына. Небесные
родители нужны только тому, у кого нет земных. Триединый бог есть бог
католицизма, он имеет внутреннее, необходимое, истинно религиозное
значение только как противовес отрицанию всех естественных связей,
как противовес институту отшельников, монахов и монахинь. Триединый бог полон
содержания, поэтому он нужен тому, кто абстрагирует себя от содержания
действительной жизни.
Так как
непосредственное единство рода и индивида простирается за пределы разума и
природы, этот универсальный, идеальный индивид вполне естественно и неизбежно
стал считаться сверхъестественным, небесным существом. Поэтому нелепо выводить
из разума тождество рода и индивида; ведь только фантазия осуществляет это
единство, фантазия, для которой нет ничего невозможного, та самая фантазия,
которая творит чудеса; в самом деле, индивид есть величайшее чудо; будучи
индивидом, он в то же время является идеей, родом, человечеством во всей
полноте его совершенств и бесконечности. Поэтому также нелепо отвергать
чудеса, но принимать библейского или догматического Христа. Приняв принцип,
нельзя отрицать его неизбежных следствий.
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14
|