Именно эти два источника,
концепции христианского платонизма и традиции софийного культа, и доставляют
основу софиологии Флоренского. Построение ее начинается с описания связи мира и
Бога. Последняя, по Флоренскому, выражается двояко: в наличии смысла тварного
бытия (трактуемого по канонам христианского платонизма как замысел Божий о нем
и как предвечный его образ в Боге) и в любви твари к Богу. Оба эти аспекта,
соединяясь вместе, приводят к новому понятию: каждой тварной личности (ибо
любовь - способность живого и личного бытия) сопоставляется ее "идеальная
личность" или же "любовь - идея-монада" - некий дискретный
элемент, "квант" смысла и любви, реализующий связь личности с Богом.
Это - аналог платоновской идеи-эйдоса, а все их множество, соответственно, -
аналог "умного мира". Однако "монады" Флоренского исполнены
любви, которая связует их не только с Богом, но и между собою, так что они
образуют особое "единство в любви". Такое единство поддерживается
непрестанной активностью любви, взаимным "подвигом самоотвержения" и
потому является "не фактом, но актом" (326), не механическим
собранием, а единством живым, "многоединым существом". Принадлежа
бытию божественному, совершенному, это существо должно быть наделено не только
жизнью, но и ипостасной, личной природой - должно быть совершенною личностью.
Эта личность и есть София.
Наряду с Софией, и в
неразрывной с нею связи, любовь - центральное понятие метафизики "Столпа".
Именно любовью оказываются оживотворены и олицетворены платонические
конструкты. В совершенной любви устанавливается, по Флоренскому, "единосущие
любящие в Боге", их сущностное тождество, для которого он вводит особый
термин - "нумерическое тождество" (письмо IV). Собрание личностей,
связанных таким тождеством, есть совершенное единство, но в то же время и
множество, ибо каждая личность остается таковою, не сливаясь с другими. Поэтому
София - это совершенное единство множества; и притом, будучи сама личностью,
она также связана нумерическим тождеством с любою из личностей в своем составе.
Принцип ее внутреннего устроения, внутренней жизни - тождество частей целому,
что, по определению, и есть принцип, характеризующий всеединство.
Однако Флоренский
избегает термина "всеединство", предпочитая ему равносильные
греческие формулы, чаще - "единое и многое", hen kai polla. Корень этого прост: в то время термин прочно
ассоциировался с учением Вл. Соловьева, тогда как Флоренский, по собственным
словам, "вовсе не вкладывал в него соловьевского истолкования" (612).
У Соловьева всеединство выступает принципом построения спекулятивной
философской системы традиционного новоевропейского - в первую очередь
германского - типа (что не удовлетворяло его самого, заставляя стремиться к
обновлению, переделке своей философии, которые он, однако, успел лишь начать).
У Флоренского же складывались и иная трактовка всеединства, и иной способ
философии, тяготеющие скорее к античной философии, а отчасти созвучные
позднейшему структурно-семиотическому подходу. В полной мере эти тенденции его
мысли выразили себя лишь на следующем этапе, в философском символизме
конкретной метафизики, однако их некоторые следы уже различимы в "Столпе".
3.3 Культ и антропология
в философии П.А. Флоренского
Как известно, культ -
важнейшая тема и мысли, и жизни. Флоренского. По его глубочайшему убеждению,
вся высшая суть человека связана с этой его возможностью - и, стало быть,
долгом - видеть иной мир, входить в него с помощью культа. Как всякий
символизм, философия Флоренского чуждается антропологии и желала бы, насколько
это возможно, растворить ее в философии природы; но если бы надо было дать в ее
рамках определение человека, таким определением было бы; человек есть существо,
отправляющее культ. Миссия культа многогранна, она отнюдь не сводится к
созданию предпосылок символического зрения. Напротив, за этой, так сказать,
познавательно-философской функцией скрывается более глубокий аспект. В
библейско-христианской онтологии здешний мир рассматривается как мир падший, т.
е. пораженный фундаментальным несовершенством, которое выражается в его
подчиненности началам греха и смерти. Действие этих начал и есть то, что
повреждает связь двух миров и вносит порчу в явления, создавая преграду,
несоответствие между явлением и его смыслом и превращая явления в ущербные,
несовершенные символы. Культ же оказывается тою уникальной активностью, которая
одна способна преодолеть, снять это онтологическое повреждение или, говоря
точней, не устранить его целиком, но дать залог, создать необходимые онтологические
предпосылки восстановления цельности бытия. В культе осуществляется снятие
порчи, заслона между феноменом и ноуменом, онтологическое исцеление реальности,
так что он не просто отладка, но прежде всего починка связи миров. Вслед за
церковной традицией Флоренский именует эту отладку-починку освящением
реальности и признает в ней суть, бытийную миссию культа.
Для каждого рода встреч с
иным миром культ доставляет человеку особое наученье и приуготовленье, для
каждого есть своя практическая наука или искусство, свой обиход и чин. Из них,
помимо иконописи, о. Павел разбирает с наибольшим вниманием чин или же
искусство смерти. Как всякое искусство, оно имеет, по Флоренскому, разные
уровни развитости и высоты. В сочинении "О надгробном слове отца Алексея
Мечева" (1923) им выделяются, по меньшей мере, три таких уровня:
— низкий, грубый,
животный - "поверхностная физиологическая смерть, нередко мало сознаваемая";
— обычная смерть,
сопровождаемая "узрением смерти", явлением Ангела смерти;
— высший, духовный уровень
- успение. Это - "смерть для мира" прежде физической кончины и
последующий плавный переход, "переставление" в духовный мир без
узрения смерти, по слову Спасителя: "Верующий в Мя не узрит смерти во веки".
Очевидным образом эта
танатология Флоренского целиком соответствует античной мистике смерти, какою
она существовала в дионисийстве, в его развитой, интеллектуально проработанной
орфической рецепции. Здесь налицо весь идейный каркас орфической доктрины
смерти: двуединый космос, объемлющий здешний и иной мир, область жизни и
область смерти; смерть как переход из одного мира в другой, сопряженный для
человека с таинственным превращением; возможность и необходимость искусства
смерти; культ как посредничество между мирами и необходимая предпосылка
искусства смерти. Нетрудно подметить и много других совпадений, вплоть до малых
деталей. Так, естественно и необходимо у Флоренского появляется знаменитый
орфический тезис о тождестве рождения и смерти: здесь он - прямое следствие
утверждаемого философом подобия, симметричного устройства здешнего и иного
миров.
Обращает внимание
радикальность и широта, с какою о. Павел вбирает к себе элементы античной
мистериальной религии. Мы видим, что космос Флоренского - античный космос; его
мистика смерти - ортодоксальный орфизм; и, уже не удивляясь, обнаруживаем
дальнейшие совпадения. Характерно и его обоснование этих совпадений:
принимаемые им черты античной Религии он объявляет присущими не только
эллинскому язычеству или язычеству вообще, но всякой религии как таковой, тем
самым утверждая универсальность античного религиозного типа и не признавая
принципиальной новизны и инаковости христианства. Исконной и непременной
стороной языческой религиозности является магия; и Флоренский в "Водоразделах"
решительно утверждаете что магизм - "всенародная", "общечеловеческая"
и непреходящая особенность, присущая, в частности, и христианской религии.
Наряду с магией им аналогично отстаивается и оккультизм; оба феномена он
стремится трактовать по-своему, шире обычного - и совместить с христианством.
Эта апология магизма и
оккультизма в позднем творчестве о. Павла опирается на новые важные идеи,
вошедшие в его метафизику на ее последнем этапе. Суть в том, что одним из
главных понятий сейчас делается для Флоренского понятие энергии, прежде мало встречаемое
у него. С его помощью существенно углубляется понимание символа: удается
проникнуть в саму таинственную механику, что производит соединение феномена и
ноумена. Выдвигается тезис: это соединение - не что иное, как соединение
энергий того и другого. Символ живет энергиями, слиянием энергий своих сторон:
это - давняя интуиция о. Павла, которую он высказывает в "Общечеловеческих
корнях идеализма" (1908). Но сейчас интуиция вызрела в дефиницию, и с нею
рождается новое понятие - энергийный символ: "такая сущность, энергия
которой, сращенная или, точнее, срастворенная с энергией некоторой другой,
более ценной... несет таким образом в себе эту последнюю". Концепция
энергийного символа открывала богатые перспективы. Явилась возможность глубже
или совсем по-новому увидеть всякий предмет, где есть и чувственная и духовная
сторона, по существу - развить новую картину мира, стоящую по-прежнему на
символах, но более конструктивную, раскрывающую внутреннюю динамику явлений. К
созданию такой "энергийной" картины и движется мысль философа в его
последних разработках, оборванных преследованиями и гибелью. Отдельные темы -
из области богословия, из лингвистики - Флоренский успел развить основательно,
но многие смелые мысли и обобщения остались только намечены. Скупые наброски
дают понять, что у философа складывался новый образ космоса, в основе которого
- вводимое им понятие пневматосферы: это - одухотворенная вселенная, которая во
всех сферах, связанных и не связанных с человеком, от микромира и до мегамира,
строится на энергийных символах и несет духовное содержание, слитое энергийно с
материальным.
Из этого можно сделать
смелый вывод, что о. Павел подходит вплотную к предсказанию генетического кода
и отчетливо предвосхищает тот круг идей, который сегодня ассоциируется с
понятием информационной картины мира.
В религиозном же аспекте "энергийный"
этап мысли Флоренского послужил, как уже сказано, усилению и закреплению черт
архаичной религиозности.
Существует еще немало
особенностей конкретной метафизики, имеющих своим истоком жизненный миф.
Возвращаясь к философии культа и символическому Космосу - Пан-Символу заметим,
что за счет "пограничной активности", разнообразных сообщений и
встреч между двумя мирами, слои символической реальности пронизаны связующими
путями - и точным отражением этого служит мотив "пронизанности корнями"
в геологической бытийной парадигме. Культ, делающий все эти сообщения
возможными и регулирующий их, выступает тем самым как своего рода Ведомство
Путей Сообщения. Философия же культа Флоренского обнаруживает еще одно
совпадение с античной мистериальной религией, где миссия культа твердо
понималась как наведение и блюдение путей либо мостов меж здешним и иным миром.
И отец Павел Флоренский как священник оказывается продолжателем своего отца,
бывшего инженером-путейцем. Для иной биографии было бы лишь абсурдным находить
смысл в таком соответствии, но в случае Флоренского оно, право же, заслуживает
внимания, равно как и аналогичное соответствие в следующих коленах рода.
Бытийные интуиции Флоренского восходят к геологическому образу-архетипу, и его
центральную онтологическую парадигму назвали геологической парадигмой.
Вспомним, что уже два поколения после отца Павла старший в его роду - геолог.
Преемство сути соблюдено в роду, хотя в разных коленах реализация этой сути
смещается из более феноменального в более ноуменальный план, и обратно. Все это
в точности соответствует метафизике рода Флоренского, и потому перед нами снова
единство жизни и мысли, жизнетворчество, которое выходит и за пределы
эмпирической биографии.
Таким складывается у
Флоренского обследование Пан-Символа, символической реальности в целом. Очень
близко к этой заглавной реализации онтологической парадигмы примыкает та, которую
Флоренский обнаруживает в строении христианского храма. Анализируя в "Иконостасе"
это строение, он вновь приводит к схеме бытийных оболочек разной ноуменальной
насыщенности: "Организация храма направляется от поверхностных оболочек к
средоточному ядру... Пространственное ядро храма намечается оболочками: двор,
притвор, самый храм, алтарь, Престол, антиминс, чаша. Св. Тайны, Христос, Отец".
Как видим отсюда, принципу пространственности и парадигме структурированного
Всеединства Флоренский подчиняет даже внутреннее устроение Абсолютного, Пресв.
Троицы, ипостаси которой также помещаются им в ряд "пространственных
оболочек". Из прочих реализации этой парадигмы характерна для интересов
Флоренского лингвистическая реализация. Области слова, языка отводится важное
место в конкретной метафизике, и существенно, что эта область также описывается
на все той же универсальной основе. Из концентрических смысловых оболочек
строится, по Флоренскому, основная лингвистическая единица, слово, а в качестве
оболочек выступают структурные элементы: фонема, морфема и семема. "Слово
может быть представлено как последовательно охватывающие один другого круги,
причем, ради наглядности графической схемы слова, полезно фонему его
представить себе как основное ядро или косточку, обернутую в морфему, на
которой в свой черед держится семема... Фонема слова есть... символ морфемы,
как морфема - символ семемы". Наконец, и сфера социального бытия, не столь
занимавшая Флоренского, также имеет в основе устройства структурированное
Всеединство. Она рисуется Флоренским как ряд опять-таки концентрических сфер,
обитатели которых связаны узами родства и любви. Сферы отличаются друг от друга
крепостью этих уз, причем последняя убывает от сферы центральной (семья,
дружеская чета), где люди связаны тесней и ближе всего, к периферийным сферам,
которые отвечают широким социальным образованиям. Силу, или активность,
объединяющую социум, Флоренский называет соборованием.
Таким образом,
структурная парадигма Всеединства подвергается у Флоренского определенному
обобщению и усложнению; он вводит представление о том, что в здешнем мире, коль
скоро его нельзя отождествлять с совершенством и полнотой бытия, феномен,
вообще говоря, может отнюдь не в совершенстве выражать собой ноумен. При этом
фундаментальный постулат символизма - все чувственное духовно, всякое явление
есть явление смысла - остается незыблемым; однако принимается, что явление
может быть насыщенным смыслом в разной степени, оно может обладать различной
ноуменальной выразительностью, проработанностыо, прозрачностью. В мире явлений
существуют ступени, градации символичности, и в соответствии со своей идеей
Дискретности Флоренский принимает, что эти градации не непрерывны, а дискретны:
степень ноуменальной насыщенности веления, выявленности ноумена в феномене не
изменяется как угодно от явления к явлению, но дробится на ряд дискретных
уровней, четко разнящихся друг от друга. В результате Бытие-Космос
дополнительно структурируется: в нем выделяется ряд степеней (горизонтов,
слоев, пластов и т. п.), различающихся между собой по степени выявленности
ноуменов в феноменах.
Именно геологический
образ ближе всего и связывается у Флоренского с универсальной парадигмой
строения бытия; им даже вводится и особый термин "метагеология".
Более того, это образ непосредственно происходит из самых глубинных истоков
философских воззрений Флоренского, которые кроются, как тот неоднократно
указывал, в детских впечатлениях природы. В "Воспоминаниях" мы
читаем: "Мои позднейшие религиозно-философские убеждения вышли не из
философских книг, а из детских наблюдений и, может быть, более всего - из
характера привычного мне пейзажа. Эти напластования горных пород и в
отдельности эти слои почвы, постепенно меняющиеся, пронизанные корнями...".
Это весьма яркий пример философского стиля Флоренского: структурная парадигма,
выражающая общие представления о бытии, оказывается в то же время предельно
конкретной, чувственной и вещественной. Даже такая деталь, как "пронизанность
корнями", философски также весьма важна. В "Философии культа"
Флоренский приводит и другой образ для своей основополагающей парадигмы, и он
еще более поражает своею грубой материальностью: "Мне представляется...
метрополитен, не то устроенный на самом деле, не то только проектированный для
какой-то из всемирных выставок. Он состоял из нескольких концентрически
расположенных низких платформ, охватывающих площадь выставки и непрестанно
вращающихся с разными скоростями, вращение самого внешнего кольца происходило с
весьма большой скоростью, вращение примыкавшего к нему внутреннего было
несколько медленнее и наконец еще более внутренние концентры имели скорость тем
меньшую, чем ближе были к середине".
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8
|