И в
таком случае нас упрекают, по существу, не за пессимизм, а за упрямый оптимизм.
Если нам ставят в упрек наши литературные произведения, в которых мы описываем
вялых, слабых, трусливых, а иногда даже явно дурных людей, так это не только
потому, что эти существа вялые, слабые, трусливые или дурные. Если бы мы
заявили, как Золя, что они таковы по причине своей наследственности, в
результате воздействия среды, общества, в силу определенной органической или
психической обусловленности, люди бы успокоились и сказали: "Да, мы
таковы, и с этим ничего не поделаешь". Но экзистенциалист, описывая труса,
полагает, что этот трус ответствен за собственную трусость. Он таков не потому,
что у него трусливое сердце, легкие или мозг. Он таков не вследствие своей
физиологической организации, но потому, что сам сделал себя трусом своими
поступками. Не бывает трусливого темперамента. Темпераменты бывают нервическими,
слабыми, как говорится, худосочными или полнокровными. Но слабый человек вовсе
не обязательно трус, так как трусость возникает вследствие отречения или
уступки. Темперамент – еще не действие. Трус определяется по совершенному
поступку. То, что люди смутно чувствуют и что вызывает у них ужас, – это
виновность самого труса в том, что он трус. Люди хотели бы, чтобы трусами или
героями рождались.
[…]
Экзистенциалист же говорит: трус делает себя трусом и герой делает себя героем.
Для труса всегда есть возможность больше не быть трусом, а для героя –
перестать быть героем. Но в счет идет лишь полная решимость, а не частные
случаи или отдельные действия – они не захватывают нас полностью.
[…]
Как видите, экзистенциализм нельзя рассматривать ни как философию квиетизма,
ибо экзистенциализм определяет человека по его делам, ни как пессимистическое
описание человека: на деле нет более оптимистического учения, поскольку судьба
человека полагается в нем самом. Экзистенциализм – это не попытка отбить у
человека охоту к действиям, ибо он говорит человеку, что надежда лишь в его
действиях, и единственное, что позволяет человеку жить,– это действие.
Следовательно, в этом плане мы имеем дело с моралью действия и решимости.
Однако на этом основании нас упрекают также и в том, что мы замуровываем
человека в индивидуальной субъективности. Но и здесь нас понимают превратно.
Действительно,
наш исходный пункт – это субъективность индивида, он обусловлен и причинами
чисто философского порядка. Не потому, что мы буржуа, а потому, что мы хотим
иметь учение, основывающееся на истине, а не на ряде прекрасных теорий, которые
обнадеживают, не имея под собой реального основания. В исходной точке не может
быть никакой другой истины, кроме: "Я мыслю, следовательно,
существую". Это абсолютная истина сознания, постигающего самое себя. Любая
теория, берущая человека вне этого момента, в котором он постигает себя, есть
теория, упраздняющая истину, поскольку вне картезианского cogito все предметы
лишь вероятны, а учение о вероятностях, не опирающееся на истину, низвергается
в пропасть небытия. Чтобы определять вероятное, нужно обладать истинным.
Следовательно, для того чтобы существовала хоть какая-нибудь истина, нужна
истина абсолютная. Абсолютная истина проста, легко достижима и доступна всем,
она схватывается непосредственно.
Далее,
наша теория – единственная теория, придающая человеку достоинство, единственная
теория, которая не делает из него объект. Всякий материализм ведет к
рассмотрению людей, в том числе и себя самого, как предметов, то есть как
совокупности определенных реакций, ничем не отличающейся от совокупности тех
качеств и явлений, которые образуют стол, стул или камень. Что же касается нас,
то мы именно и хотим создать царство человека как совокупность ценностей,
отличную от материального царства. Но субъективность, постигаемая как истина,
не является строго индивидуальной субъективностью, поскольку, как мы показали,
в cogito человек открывает не только самого себя, но и других людей. В
противоположность философии Декарта, в противоположность философии Канта, через
"я мыслю" мы постигаем себя перед лицом другого, и другой так же
достоверен для нас, как мы сами. Таким образом, человек, постигающий себя через
cogito, непосредственно обнаруживает вместе с тем и всех других, и притом – как
условие своего собственного существования. Он отдает себе отчет в том, что не
может быть каким-нибудь (в том смысле, в каком про человека говорят, что
он остроумен, зол или ревнив), если только другие не признают его таковым.
Чтобы получить, какую-либо истину о себе, я должен пройти через другого. Другой
необходим для моего существования, так же, впрочем, как и для моего
самопознания. При этих условиях обнаружение моего внутреннего мира открывает
мне в то же время и другого, как стоящую передо мной свободу, которая мыслит и
желает "за" или "против" меня. Таким образом, открывается
целый мир, который мы называем интерсубъективностью. В этом мире человек и
решает, чем является он и чем являются другие.
Кроме
того, если невозможно найти универсальную сущность, которая была бы
человеческой природой, то все же существует некая общность условий
человеческого существования. Не случайно современные мыслители чаще говорят об
условиях человеческого существования, чем о человеческой природе. Под ними они
понимают, с большей или меньшей степенью ясности, совокупность априорных
пределов, которые очерчивают фундаментальную ситуацию человека в универсуме.
Исторические ситуации меняются: человек может родиться рабом в языческом
обществе, феодальным сеньором или пролетарием. Не изменяется лишь необходимость
для него быть в мире, быть в нем за работой, быть в нем среди других и быть в
нем смертным. Пределы не субъективны и не объективны, скорее, они имеют
объективную и субъективную стороны. Объективны они потому, что встречаются
повсюду и повсюду могут быть опознаны. Субъективны потому, что переживаемы, они
ничего не представляют собой, если не пережиты человеком, который свободно
определяет себя в своем существовании по отношению к ним. И хотя проекты могут
быть различными, ни один мне не чужд, потому что все они представляют собой
попытку преодолеть пределы, или раздвинуть их, или не признать их, или
приспособиться к ним. Следовательно, всякий проект, каким бы индивидуальным он
ни был, обладает универсальной значимостью. Любой проект, будь то проект
китайца, индейца или негра, может быть понят европейцем. Может быть понят – это
значит, что европеец 1945 года может точно так же идти от постигнутой им
ситуации к ее пределам, что он может воссоздать в себе проект китайца, индейца
или африканца. Любой проект универсален в том смысле, что понятен каждому. Это
не означает, что данный проект определяет человека раз навсегда, а только то,
что он может быть воспроизведен. Всегда можно понять идиота, ребенка, дикаря
или иностранца, достаточно иметь необходимые сведения. В этом смысле мы можем
говорить о всеобщности человека, которая, однако, не дана заранее, но постоянно
созидается. Выбирая себя, я созидаю всеобщее. Я созидаю его, понимая проект
любого другого человека, к какой бы эпохе он ни принадлежал. Эта абсолютность
выбора не ликвидирует относительности каждой отдельной эпохи.
Моральный
выбор можно сравнить скорее с созданием произведения искусства. Однако здесь
надо сразу же оговориться, речь идет отнюдь не об эстетской морали, наши
противники столь недобросовестны, что упрекают нас даже в этом. Пример взят
мною лишь для сравнения. Итак, разве когда-нибудь упрекали художника, рисующего
картину, за то, что он не руководствуется априорно установленными правилами?
Разве когда-нибудь говорили, какую он должен нарисовать картину? Ясно,
что нет картины, которая была бы определена до ее написания, что художник живет
созданием своего произведения и что картина, которая должна быть нарисована, –
это та картина, которую он нарисует. Ясно, что нет априорных эстетических
ценностей, но есть ценности, которые проявятся потом – в связи отдельных
элементов картины, в отношениях между волей к творчеству и результатом. Никто
не может сказать, какой будет живопись завтра. О картинах можно судить, лишь
когда они уже написаны. Какое отношение имеет это к морали? Здесь мы тоже
оказываемся в ситуации творчества. Мы никогда не говорим о произвольности
произведения искусства. Обсуждая полотно Пикассо, мы не говорим, что оно
произвольно. Мы хорошо понимаем, что, рисуя, он созидает себя таким, каков он
есть, что совокупность его произведений включается в его жизнь.
Так
же обстоит дело и в морали. Общим между искусством и моралью является то, что в
обоих случаях мы имеем творчество и изобретение. Мы не можем решить a priori,
что надо делать. Мне кажется, я достаточно показал это на примере того молодого
человека, который приходил ко мне за советом и который мог взывать к любой
морали, кантианской или какой-либо еще, не находя там для себя никаких
указаний. Он был вынужден изобрести для себя свой собственный закон. Мы никогда
не скажем, что этот человек – решит ли он остаться со своей матерью, беря за
основу морали чувства, индивидуальное действие и конкретное милосердие, или
решит поехать в Англию, предпочитая жертвенность, – сделал произвольный выбор.
Человек создает себя сам. Он не сотворен изначально, он творит себя, выбирая
мораль, а давление обстоятельств таково, что он не может не выбрать
какой-нибудь определенной морали. Мы определяем человека лишь в связи с его
решением занять позицию. Поэтому бессмысленно упрекать нас в произвольности
выбора.
Во-вторых,
нам говорят, что мы не можем судить других. Это отчасти верно, а отчасти нет.
Это верно в том смысле, что всякий раз, когда человек выбирает свою позицию и
свой проект со всей искренностью и полной ясностью, каким бы ни был этот
проект, ему невозможно предпочесть другой. Это верно в том смысле, что мы не
верим в прогресс. Прогресс – это улучшение. Человек же всегда находится лицом к
лицу с меняющейся ситуацией, и выбор всегда остается выбором в ситуации.
Моральная проблема ничуть не изменилась с тех пор, когда надо было выбирать
между сторонниками и противниками рабовладения во время войны между Севером и
Югом, вплоть до сегодняшнего дня, когда нужно голосовать за МРП или за
коммунистов.
…Но
гуманизм можно понимать и в другом смысле. Человек находится постоянно вне
самого себя. Именно проектируя себя и теряя себя вовне, он существует как
человек. С другой стороны, он может существовать, только преследуя трансцендентные
цели. Будучи этим выходом за пределы, улавливая объекты лишь в связи с этим
преодолением самого себя, он находится в сердцевине, в центре этого выхода за
собственные пределы. Нет никакого другого мира, помимо человеческого мира, мира
человеческой субъективности. Эта связь конституирующей человека
трансцендентности (не в том смысле, в каком трансцендентен бог, а в смысле
выхода за свои пределы) и субъективности – в том смысле, что человек не замкнут
в себе, а всегда присутствует в человеческом мире, – и есть то, что мы называем
экзистенциалистским гуманизмом. Это гуманизм, поскольку мы напоминаем человеку,
что нет другого законодателя, кроме него самого, в заброшенности он будет
решать свою судьбу; поскольку мы показываем, что реализовать себя по-человечески
человек может не путем погружения в самого себя, но в поиске цели вовне,
которой может быть освобождение или еще какое-нибудь конкретное
самоосуществление.
Друкується
за: Сартр Ж. П. Экзистенциализм – это гуманизм // Сумерки богов. – М.,
1989..
ГРИГОРІЙ
САВИЧ СКОВОРОДА (1722-1794 рр.)
Г.С.
Сковорода – засновник української класичної філософії, поет, просвітник,
педагог, музикант, знавець латині, старогрецької, староєврейської, польської,
німецької, російської мов. Найвидатніша постать у культурному житті України
XVIII ст. Народився у с. Чорнухи Лубенського полку на Полтавщині в козацькій
родині. Після закінчення сільської школи продовжував освіту у
Києво-Могилянській академії, де отримав ґрунтовні та всебічні філософські та
інші гуманітарні знання.
За
неабиякі музичні здібності Г.С. Сковорода був запрошений до придворної капели в
Санки-Петербург (1742-144 рр.).
У
1745-1750 рр. разом з посольською місією відвідав Угорщину, Словакію та інші
закордонні держави. Викладав у Переяславі поетику, працював домашнім учителем,
викладачем Харківського колегіуму. Зрештою залишає колегіум і обирає життя
мандрівника-філософа. Як він сам висловлювався, він став подорожуючим
університетом України. Після його смерті, на могилі філософа викарбовано: «Світ
ловив мене, та не спіймав».
Філософська
спадщина Г.С. Сковороди багатогранна. Вона охоплює самі різноманітні аспекти
людського життя: науку, релігію, культуру, мистецтво. Центром вчення мислителя
було питання про людське щастя. Головним завданням людини Г.С. Сковорода вважав
самопізнання людини заради її морального удосконалення. Філософію він
усвідомлює як практичну систему життєвої орієнтації людини. Найвідоміші праці:
«Сад божественних пісень», «Байки харківські», «Наркис. Розмова про те: пізнай
себе», «Розмова, названа Алфавіт, або Буквар миру», «Потоп зміїний» та інші.
У
праці «Дружня розмова про душевний світ» Г.С. Сковорода розробляє свою
філософську антропологію: вчення про людину, людське щастя, загальні засади
моральності, спосіб гармонічних відносин людини зі світом. Світогляд Г.С.
Сковороди має чітко виражений пантеїстичний характер.
[Дружня
розмова про душевний світ]
РОЗМОВА
П'ЯТИ ПОДОРОЖНІХ ПРО ІСТИННЕ ЩАСТЯ В ЖИТТІ
ПИТАННЯ
ДЛЯ САМОКОНТРОЛЮ:
1.
Якою є кінцева мета усіх людських справ?
2. Що
насправді, на думку Г.Сковороди, може «потішити дух»?
3.
Чого слід дотримуватись для того щоб бути щасливим: природі чи власним
бажанням? Висловіть Ваше власне ставлення?
4.
Чому люди не можуть знайти щастя?
5. Що
таке премудрість?
6. У
чому, на Вашу думку, полягає сенс притчи про безногого та сліпого?
7. Як
Ви думаєте, чому той хто вважає, що наша натура відкриває шлях до щастя є
ідолопоклонником?
8. Як
Г.Сковорода тлумачить термін «натура»?
9.
Чому благом для людини не можуть бути гроші, землі, здоров’я ті ін.?
10.Які
бажання Г.Сковорода називає світськими?
11.Чи
згодні Ви з висловлюванням Г.Сковороди, що «істина завжди в малолюдному числі
просвічених людей»? Прокоментуйте свою думку?
12.
Як Ви розумієте останню притчу діалогу?
[Дружня
розмова про душевний світ]
РОЗМОВА
П'ЯТИ ПОДОРОЖНІХ ПРО ІСТИННЕ ЩАСТЯ В ЖИТТІ
А
ф а н а с і й. Люди в житті своїм працюють, метушаться, утаюються, а нащо,
багато хто й сам не тямить. Коли помислити, то в усіх людських затій, скільки
їх там тисяч не буває, є один кінець —радість серця. Чи жне для цього
вибираємо за нашим смаком товаришів, аби мати задоволення від спілкування з
ними; дістаємо високі чини, аби пиха наша від схиляння інших розпалювалася;
вигадуємо всілякі напої, страви, закуски для всолодження смаку; вишукуємо
всілякі музики, створюючи безліч концертів, менуетів, танців і контратанців для
звеселювання слуху; споруджуємо гарні будинки, насаджуємо сади, тчемо
золототкані парчі, матерії, вишиваємо їх різними шовками і любими для ока
квітами й обвішуємося ними, аби була приємність очам і достатня ніжність
тілові; складаємо запахущі спирти, пудри, помади, духи й ними задовольняємо нюх
свій. Одне слово, всіма рахубами, які лише вигадати можемо, намагаємося
звеселювати дух наш. О, якими значними веселощами користуються вельможні й
багаті персони! В їхніх палацах живе розчинений у радощах та задоволенні дух.
О, яка дорога ти, радосте сердечна!
За
тебе царі, князі і дуки платять безліч тисяч, а ми, біднота, що не має статків,
начебто живимося тими крихтами, що падають з їхніх столів. Погадай же нині,
яким тріумфом охоплені славні європейські міста?
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16
|