Леонтьевская
работа была раскритикована П.Е. Астафьевым в статье 1890 г. «Национальное
самосознание и общечеловеческие задачи». Тогда же Леонтьев ответил в
«Гражданине» фельетоном «Ошибка г. Астафьева», вызвавшим в свою очередь резкую
и даже грубую отповедь оппонента в «Московских ведомостях». Леонтьев, очень
обиженный бранчливостью и непониманием бывшего единомышленника, решил вынести
спор на рассмотрение такого авторитета, как Вл. С. Соловьев, и написал
несколько писем, в которых пытался не только расставить все точки над «i» в
полемике, но и разъяснить для читателя еще раз свои культурософские,
историософские и политические взгляды.
Кратко о
существе спора. Астафьев, не поняв смысла леонтьевских идей, голословно обвинил
того в «нападении» на «национальность», «национальное начало», «национальные
идеалы». Леонтьев, продемонстрировав неплохое знание логики и приемов ведения
дискуссии, постарался показать, в чем заключалась ошибка оппонента.
Первое, что
делает Леонтьев, - обращает внимание оппонента на то, что слова «нация,
национальность, национальный идеал, национальное начало и национальная политика
- никак не одно и то же. Даже между выражениями национальность и национализм, -
подчеркивает автор, - существует „значительный оттенок“» [2. С. 600].
Если
«нация», или «племя», по Леонтьеву, - понятие этнографическое и
лингвистическое, то «национальность» представляет собой идею нации,
совокупность отличительных признаков, приобретенных ею в ходе своего
исторического развития. Данное понятие образуется у него путем пересечения
понятий «племя» (т. е. «нация») и «культура» (в собственном леонтьевском
понимании, т. е. как множество религиозных, государственных и бытовых
особенностей).
«Национальный
идеал - это совокупность национальных признаков еще не приобретенных; это
представление той же нации в будущем ближайшем или отдаленном» [2. С. 601],
которое может быть самым различным. Выражение же «национальное начало», по
Леонтьеву, самое широкое: «его можно приложить ко всему, касающемуся до нации»
[2. С. 602]. Оно синонимично понятию «национализм». Здесь главным является
акцент на модусе изменения, действия.
Несомненно,
что некоторые леонтьевские новации вряд ли оправданы, - и не только с точки
зрения современной науки. Например, отождествление понятий «племя» и «нация».
Сам он был вынужден признать, что, поместив в название работы общепринятое
выражение «национальная политика», ввел в заблуждение многих читателей - не
только Астафьева. «Точнее бы было выразиться - политика национальностей („la
politique des nationalités“)
или
племенная политика. Тогда было бы яснее, что я, охраняя и защищая
национальности и национальные идеалы в их обособленности, опасаясь все большего
и большего разлития космополитизма, указываю на племенные объединения и
освобождения, как на игру весьма обманчивую и опасную для яркости и обособления
национально-культурных физиономий и национально-культурных идеалов» [2. С.
603]. Леонтьев приводит и желательное для него переименование брошюры:
«Национально-культурный идеал и политика племенных объединений» [2. С. 608], -
что сняло бы, считает он, многие недоразумения.
Важным для
понимания леонтьевского подхода к проблеме «национального» является данная им
классификация национальных политик. Она во многом позволяет объяснить его
особые взгляды на те или иные конкретные проявления внешней политики.
Леонтьев
выделяет три значения термина «национальная политика»:
1) Политика
независимая и патриотичная, отстаивающая собственные национальные интересы, в
конечном итоге способствующая увеличению государственного могущества. 2)
Политика, исходящая из религиозных приоритетов, направленная на «поддержку тех
главных (религиозных) основ, на которых утверждена национальная жизнь» [2. С.
603], выходящая при необходимости за рамки собственно государственных границ.
Для России такой политикой явилась бы поддержка повсюду православия. 3)
Политика чисто племенная, которая, «имеет в виду по преимуществу язык и племя»
[2. С. 603]. Она направлена на достижение национального освобождения и объединения
нации.
Причем
политика, проводимая одним и тем же государством, может одновременно выступать
в разных значениях. Так, политика Наполеона III в отношении Италии, объединению
которой он активно содействовал, носила племенной характер, тогда как в отношении
самой Франции его политика поддержки папства являлась «политикой религиозных
основ» [2. С. 608].
Для
Леонтьева только та политика заслуживает названия «истинно национальной»,
которая благоприятствует «сохранению и укреплению стародавних культурных особенностей
данной нации и даже возникновению новых отличительных признаков»,
способствующих ее культурному обособлению [2. С. 604]. Такую
«культурно-обособляющую» политику Леонтьев противопоставляет обычной
«племенной», выдвигающей на первый план кровное и языковое сходство. За
последней-то и закрепилось название «национальной», с чем он решительно не
согласен. Если «истинно национальная» политика по своему существу имеет
охранительный характер, то «племенная» - революционный, т. е. космополитический
[2. С. 604].
Из
перечисленных выше трех типов «национальной политики» такой, по мнению
Леонтьева, нельзя было считать и политику «государственно-патриотическую», под
которой мыслитель фактически понимал политику легитимизма, отстаивания
сословных интересов самодержавия. Примером может служить внешняя политика Петра
I или Николая I. Фактически под определение «истинно национальной», или
культурной, политики попадает лишь второй тип из приведенной философом
классификации.
При этом
Леонтьев проводит различие между национализмом до и после XIX столетия.
Водоразделом здесь выступала Французская революция 1789 г. До нее «национализм
имел в виду не столько сам себя, сколько интересы религии, аристократии,
монархии и т. п., тогда он сам себя-то и производил невольно. И целые нации, и
отдельные люди в то время становились все разнообразнее, сильнее и самобытнее.
Теперь,
когда национализм ищет освободиться, сложиться, сгруппировать людей не во имя
разнородных, но связанных внутренно интересов религии, монархии и привилегированных
сословий, а во имя единства и свободы самого племени, результат выходит везде
более или менее однородно-демократический. Все нации и все люди становятся все
сходнее и сходнее и вследствие этого все беднее и беднее духом.
Национализм
политический, государственный становится в наше время губителем национализма
культурного, бытового» [2. С. 538].
В XIX в.
«племенное начало», несмотря на все сдерживающие его действия, торжествует, и
это торжество, считает Леонтьев, носит фатальный характер, вписываясь целиком в
фатальный же процесс национальной нивелировки и утверждения господства
«среднего человека», буржуа и мещанина по интересам, запросам и образу жизни.
«...Этому космополитизму или этой революции в XIX веке на Востоке так же, как и
на Западе, служило все. Все консервативные начала невольно и косвенно служили
торжеству этой революции» [2. С. 625], - делает довольно неожиданный вывод
мыслитель. И подтверждает его, как всегда, убедительными историческими
аргументами. Главным инициатором национально-освободительного движения в XIX
столетии нужно считать, по Леонтьеву, что, впрочем, совпадает с мнением
современных историков, не Наполеона III, а Николая I, содействовавшего более
других монархов победе греков в борьбе за независимость от Османской империи
[79. Гл. V. С. 238]. Крымская война, будучи начата из-за государственных
интересов России, а не интересов «племенной эмансипации» христиан (это
возвышает Николая I в глазах Леонтьева), привела к неутешительным итогам для
участвовавших в ней стран с консервативным общественным порядком - России и
Турции [2. С. 625].
Однако,
несмотря на роковую прямо-таки противоположность намерений и результатов
политики Николая I, ее следует все же считать в высшей мере государственной,
поскольку проистекала она из оснований консервативных, а не
либерально-эмансипационных. Этого не скажешь о внешней политике Александра II.
Она явилась продолжением «внутренне-уравнительного» движения, начатого дома, и
нашла, в частности, свое отражение в греко-болгарском церковном споре. Этот
спор для Леонтьева является яркой демонстрацией тех негативных последствий, к
которым приводит политика национализма. Леонтьев вновь и вновь возвращается к
этой, казалось бы, локальной распре, поскольку в его глазах она воплощала
угрозу эмансипационного начала консервативным устоям общества, и самому
главному из них - религиозному, а также затрагивала судьбы православия во
всемирном масштабе.
Несколько
слов о самом конфликте [подробнее об этом см., напр.: 115.]. Он имел долгую
историю, уходившую корнями еще во времена принятия болгарами христианства из
Византии. Греко-болгарская распря была порождена стремлением болгарского народа
к освобождению от церковной власти Константинопольского патриарха, контроль над
которым осуществляли греки-фанариоты. Особенно настойчивы эти попытки стали во
второй половине XIX в., с ростом национального самосознания болгар, носителем
которого выступала прежде всего европейски образованная и в общей своей массе
либеральная болгарская интеллигенция. В стремлении болгар церковно отделиться
от греков явно проглядывало желание обособить свою слабую еще национальность и
ускорить процесс национальной консолидации. В 1872 г. была провозглашена
независимость болгарской церкви, чему непосредственно содействовало турецкое
правительство, заинтересованное в поддержании взаимной вражды между угнетенными
православными народами. На состоявшемся вскоре после этого Поместном соборе,
созванном Константинопольским патриархатом, болгарская церковь была обвинена в
ереси филетизма и объявлена схизматической.
В России со
вниманием относились к греко-болгарской распре, поскольку она затрагивала ее
государственные и религиозные интересы как державы-покровительницы
православного населения Османской империи. Русское общественное мнение - в лице
не только консерваторов, например, М.Н. Каткова или лидера славянофилов И.С.
Аксакова, но и либерально настроенных деятелей - симпатизировало болгарам.
Болгар так или иначе поддерживали и в правительственных кругах - например,
государственный канцлер и министр иностранных дел А.М. Горчаков, обер-прокуроры
Д.А. Толстой и К.П. Победоносцев, посол в Константинополе, начальник Леонтьева
по дипломатической службе, Н.П. Игнатьев и др.
Настроения в
пользу болгар объяснялись не только славянскими симпатиями, казавшейся нравственной
правотой болгар, но и укоренившимся мнением о лукавстве и лицемерии
константинопольских греков, притязавших на Константинополь и господство на
Балканах, на возрождение Византийской империи, что выражалось в популярной в
греческом обществе идее «панэллинизма».
Во время
обострения греко-болгарского спора Леонтьев находился на Балканах и мог воочию
наблюдать за всеми его перипетиями. На первых порах будущий обличитель славизма
сам не смог избежать славянофильских настроений, захлестнувших русское общество,
и искренне сочувствовал национальным чаяниям болгар.
Однако при
более близком знакомстве с делом Леонтьев меняет свою точку зрения в отношении
конфликта. Он приходит к выводу, что «болгары не только отложились своевольно
от Патриарха (т. е. вопреки его запрещению)... но и преднамеренно искали
раскола... чтобы произвести больше политических захватов... они бестрепетно
готовы потрясти всю Церковь и нарушить весьма существенные и важные уставы ее в
пользу своей неважной и, видимо, ни к чему замечательному не призванной
народности» [2. С. 81].
В самом
начале 70-х гг. Леонтьев обвиняет в филетизме и пренебрежении интересами
православия обе стороны распри, осуждая не только болгар, но и «национальный
фанатизм эллинской политики» [2. С. 56]. Хотя более предпочтительной кажется
ему позиция греков, и не только в каноническом отношении. Он признает
справедливость их нападок на русских за помощь болгарам, разделяет опасения
перед угрозой панславизма. Но больше всего страшит Леонтьева опасность
греко-русского разрыва, что, по его мнению, трагически сказалось бы на
положении православия в мире.
В дальнейшем
Леонтьев еще раз пересмотрел свою точку зрения, возложив уже целиком вину на
болгарскую сторону, что побудило его добавить специальное примечание к
публикуемым в 1885 г. в сборнике «Восток, Россия и Славянство» статьям начала
70-х. Эта эволюция его позиции происходила в рамках все более четкого осознания
им пагубности племенной политики для существования самобытных культур и
традиционных общественных основ.
Взгляды
Леонтьева контрастировали с общим тоном тогдашней прессы. «За исключением
„Гражданина“, помещавшего тогда статьи Т.И. Филипова, и позднее „Востока“ (Н.Н.
Дурново), кто же у нас не рвал и не метал за „братьев-славян“ и против греков?»
[2. С. 448]. Особенно возмущает Леонтьева тот факт, что «оба столпа нашей
патриотической печати, Катков и Аксаков, писали об этом точно будто в „Голосе“,
а не у себя; оба гремели против „фанариотов“ каких-то; оба, присвоив себе как
бы монополию патриотизма, который был у них и который на этот раз оказывался
самым дюжинным, общеевропейским, то есть либеральным» [2. С. 448].
Позиция
Леонтьева доставила ему много неприятностей. Она резко расходилась со взглядами
его непосредственного начальника генерала Н.П. Игнатьева и стала одной из
причин его отставки с дипломатической службы. Не способствовали взгляды
Леонтьева и его взаимопониманию с основными представителями
консервативно-охранительного лагеря, явившись причиной его разногласий с М.Н.
Катковым и И.С. Аксаковым.
Характер
рассуждений Леонтьева по греко-болгарскому конфликту напрямую связан с данным
им определением «истинно национальной» политики как политики
«культурно-обособляющей», к которой относилась и политика религиозных основ. В
таком его подходе заключалось одно из принципиальных отличий леонтьевского
консерватизма от катковского или аксаковского. Примат «племенного начала» над
церковным у славянофилов вытекал из самого существа их «либерально-славянской»
веры, подчеркивал Леонтьев. Тогда как Катков исходил из приоритета
государственно-бюрократических интересов, подтверждением чему стала его позиция
по греко-болгарскому церковному спору, которую Леонтьев находил даже более
вредной для интересов Церкви, чем аксаковская [2. С. 448]. «Ему, видимо,
хотелось вообще заблаговременно сокрушить силы всех восточных (привыкших к
самобытности) Церквей, чтобы в случае скорого разрешения восточного вопроса
русскому (т. е. полуевропейскому) чиновнику не было бы уже там ни в чем живых и
твердых препон... Дух Феофана Прокоповича и подобных ему!..» [2. С. 448-449] -
негодовал Леонтьев.
Во взглядах
Леонтьева по проблеме политического национализма преломилась его общая
историософская концепция триединого пути развития общества. Торжество
«племенного начала» в Европе XIX в. было, по его мысли, лишь одной из сторон
начавшегося в эпоху Французской революции тотального «эгалитарно-либерального»
разрушения западной цивилизации. Этот процесс, направленный на смешение и
растворение в большей однородности прежних государственных, национальных, религиозных,
культурно-бытовых отличий, по своему результату приравнивался Леонтьевым к
революции. Причем в силу непреложного характера действующих законов
исторического развития стремление к достижению политической независимости и
национальному объединению, независимо от желания инициаторов, фатально ведет к
космополитическому уравниванию народов. В ходе детального изучения проблемы
политического национализма мыслителем была разработана типология национальных
политик. Примененная Леонтьевым к анализу политических событий, она стала
критерием их оценки по степени «содействия» «эгалитарно-либеральному» процессу.
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10
|