Успехи в музыке невозможны без достаточной силы воли, но даже
наибольшее волевое напряжение представляет собой скорее умственное, нежели
какое-либо внешнее усилие. Конечно, в зависимости от степени подготовки это
напряжение может быть больше или меньше, и все же одна только решимость, даже
самая пламенная, еще не обеспечивает успеха. Известно, например, что когда
мы очень стараемся заснуть — сон к нам не приходит; если мы прилагаем особые
усилия к тому, чтобы не волноваться — получается только хуже.
В психологии известен интересный закон, который
называют «законом обратного усилия». Вот что говорит по этому поводу
Ч.Байдоуин: «Если кто-либо находится в состоянии, описываемом словами: «я бы
хотел, да не могу»,— он может хотеть сколько ему угодно, однако, чем больше он
старается, тем меньше ему удается»[11]
Если даже противовнушение и не так активно, как в
случае «обратного усилия» («я бы хотел, да не могу»), одна только сознательная
мысль может оказаться серьезным препятствием подсознательному действию; если мы
сознательно стараемся играть правильно, когда играем по памяти,— мы просто
преуспеем в делании большего количества ошибок, чем обычно. Во всех случаях,
когда действие благодаря многократным повторениям стало привычным, следует
избегать активного вмешательства сознания.
Мужчина завязывает галстук столь часто, что
прекрасно может это делать машинально; но если по неосторожности он задумается
над тем, как это делается,— узел получится плохой, и все нужно будет начинать
сначала. Выходя на эстраду, оратор стремится выглядеть вполне респектабельно,
однако, уделяя этому чрезмерное внимание, идет неестественно,
скованно. Опытная машинистка, слишком старающаяся избежать ошибок, обязательно
сделает их необычно много. Вряд ли здесь необходимы еще примеры того, что можно
назвать «вмешательством сознания». Итак, если музыкант, играя пьесу, думает о
технической стороне вместо того, чтобы отдавать все свое внимание самой
музыке,— исполнение будет ужасным даже и в тех случаях, когда перед ним стоят
ноты; при отсутствии же нот вмешательство сознания может вызвать полный провал
памяти.
Такого рода явления не обязательно обусловлены
боязнью (как в случае обратного усилия); они могут быть порождены элементарным
незнанием основ психологии. Некоторым людям просто никогда не приходит в
голову, что, поскольку жизнь состоит в значительной степени из умственных и
физических привычек,— должна существовать какая-то часть нашего «я»,
ответственная за эти привычки. Даже опытные музыканты, не имеющие ни малейшего
представления о возможностях подсознания, иногда считают сознание
полностью-ответственным за все их поведение на эстраде.
Следует всегда помнить, что отбор, воспитание
привычек, а в случае надобности также исправление их являются задачей разума
музыканта, но на эстраде привычкам необходимо предоставить свободу действий —
здесь контроль сознания будет уже излишним. Сознательное старание неизбежно
вызывает напряженность, а механизм памяти (или припоминания) может работать
безупречно только тогда, когда память свободна от всякой скованности. Вниманию
в этом случае должна отводиться, так сказать, «пассивная» роль.
Разум, которым справедливо гордится человек,
является лишь небольшой частью его индивидуальности; наряду с ним существует
более древнее и всеобъемлющее подсознание, которому и нужно дать свободу
действий.
Опытная машинистка или вязальщица работают
настолько подсознательно, что их внимание может свободно развлекаться
совершенно посторонними мыслями. Некоторые виды машинописных или вязальных
работ совсем не требуют внимания, и то обстоятельство, что мысль в этих
случаях занята чем-то посторонним, по существу помогает работе рук, позволяя
подсознательным привычкам действовать без помех. Правда, игра на музыкальном
инструменте в значительной степени отличается от работы на машинке, и хотя
движения музыканта-исполнителя также должны стать автоматическими в том
смысле, что о них не нужно думать, их нельзя превращать в чисто «механические».
Сознание не должно мешать работе подсознания, однако в музыкальном исполнении
эти две стороны нашего «я» не могут действовать независимо друг от друга: им
предназначено искусно сотрудничать.
Здесь мы должны задать себе важный вопрос: в чем же
состоит разница между автоматизировавшимся (свободным), но вместе с тем
выразительным исполнением и таким исполнением, которое подобно пианоле звучит в
полном смысле этого слова механически? Ни физиолог, ни психолог пока не могут
разрешить эту проблему.
Любой музыкант, одаренный технической свободой,
может, играя пьесу по памяти, в то же самое время, подобно искусной вязальщице,
читать незнакомую книгу — интересное явление, свидетельствующее о большом
совершенстве и независимости моторной памяти. Но получающееся при этом
исполнение не может быть названо музыкальным в точном смысле, так как в этом
двойном действии ум исполнителя должен быть занят тем, что он читает, и
внимания для музыки не остается. Легко можно предположить, что недостаток
осмысленности в исполнении является следствием недостатка внимания. Если вместо
музыки обратиться к речи,— мы увидим, что остается в силе тот же закон: когда
отсутствует внимание — смысл теряется.
Поскольку слова являются прямыми носителями
смысла,— только немногие публичные «лекторы» поддаются искушению пользоваться
ими бессмысленно. Подобным печальным исключением может явиться разве только
какой-нибудь невежественный гид, который, повторяя, как попугай свой монолог на
протяжении многих лет, утратил к нему всякий интерес.
Содержание музыки в отличие от смысла речи менее определенно и
полностью раскрыть и понять его могут относительно немногие. Действительно,
масса людей увлекается; исполнителями, которых посвященный музыкант считает
совершенно немузыкальными. Широкая публика находит прелесть главным образом в
скорости игры; ее, как ребенка, гипнотизирует самый поток звуков. Приходилось
слышать, как люди говорят: «Я люблю музыку потому, что она заставляет меня о
многом задуматься». И хотя музыка может вызвать и вызывает некое блуждание
мысли у тех, кто слушает, но не слышит,— для истинного музыканта она имеет
вполне определенный смысл, который приковывает внимание так же, как и смысл
слов. Одно дело — чувствовать музыку, другое — понимать и уж совсем особое дело
— авторитетно говорить ее языком.
Есть исполнители темпераментные, недостаточно
пользующиеся контролем сознания и полностью полагающиеся на чувства; есть
рациональные, так много думающие, что все их чувства находятся в состоянии
угнетения. Величайшие же артисты служат примером равновесия чувства и разума,
примером их сотрудничества. Этой внутренней уравновешенности нельзя научить —
она является следствием индивидуальных особенностей личности.
Повседневные привычки музыканта формируют его
индивидуальность, которой в значительной степени определяется как манера
исполнения, так и работа памяти. Тот, кто разрешает эмоциям выходить из-под
контроля, может потерять, контроль над техникой; кто слишком много думает—может
вызвать провал памяти; осаждаемый ежедневными страхами будет нервничать всегда
и везде; рассеянный в привычных: домашних условиях вряд ли сумеет собраться на
эстраде. Только музыкант с уравновешенным характером находится «в
безопасности». Всегда собранный, он не позволит смущению отвлечь себя. Подобно
дирижеру, он, образно говоря, повернется спиной к аудитории и спокойно отдастся
музыке, будучи уверенным, в том, что памяти и привычки, натренированные
разумными упражнениями, подчинятся его музыкальному руководству.
Взрослые, как и дети, могут страдать от
рассеянности во время занятий, а многие сознаются, что вообще бессильны
направлять в определенное русло свои мысли. Выбирая путь наименьшего
сопротивления, они, подобно ребенку, зазубривающему непонятное, продолжают,
учить музыку путем многократных повторений. Неразумные методы работы приводят к
тому, что исполнение выходит из-под контроля: чувства дезорганизуют еще
неокрепшие привычки, а виновницей провала считается память, хотя она-то здесь
виновата далеко не в первую очередь.
Собранность подобна умственному видению, которое может
быть сфокусировано вниманием. В физическом смысле мы видим более ясно то, на
что непосредственно смотрим, хотя в это же время, менее отчетливо, видим и
другие предметы. Точно так же мы яснее представляем себе идею, когда внимание
обращаем непосредственно на нее, хотя на периферии нашего сознания часто
ощущаем наличие других идей;
Ум, как и глаз, устает, если долго
сосредоточивается на одном предмете; неугомонный по природе, он всегда
предпочитает менять объекты внимания. Кино удовлетворяет эту потребность ума
в переменах и может удерживать внимание даже неразвитых людей много часов
подряд. Музыка также бесконечно изменчива и ее движущиеся образы могут долго
занимать мысли любителя.
Хорошо известно, что люди обладают различной
способностью к сосредоточенности; известно также, что эту способность можно
развить упражнением. Но не всегда отдают себе отчет в том, что
сосредоточенность, как атрибут памяти, является неотъемлемым свойством каждого
нормального интеллекта. Рассматривая наиболее естественные ее проявления, можно
понять, чем эта способность обусловлена.
Ребенок, играющий в свою любимую игру, олицетворяет
собой полную сосредоточенность. Он так поглощен, что все остальное для него
перестает существовать. Животные также могут испытывать состояние
сосредоточенности, что можно наблюдать на охотничьей собаке, идущей по заячьему
следу. Очевидно, когда предмет (или идея), на котором фиксируется мысль, связан
с интересом или удовольствием, возникает «непроизвольное» внимание.
Взрослые, так же как и дети, сосредоточиваются на
объекте на более длинный или более короткий срок в зависимости от
привлекательности этого объекта. Не только влюбленный, но артист, ученый и
бизнесмен могут переживать моменты (возможно, даже годы), когда чувства так
усиливают интерес, что интересующий объект — человек, мысль, предмет желаний —
могут стать навязчивой идеей, полностью поглощающей все мысли. Музыкальные
занятия, целиком поглощающие внимание, также вполне возможны, так как для
истинного ценителя музыка содержит главные побудители сосредоточенности —
движение, интерес, удовольствие и эмоции, поднимающиеся порой до страсти.
Как же научиться по собственному желанию вызывать непроизвольное,
естественное внимание? Здесь опять есть, что позаимствовать как у детей, так и
у животных, наблюдая методы работы с ними. Ребенка путем строгого распоряжения
или под угрозой наказания можно заставить временно заняться не интересующим его
делом, однако современный учитель знает, что такой метод обучения является
бесплодным. Он был забракован даже дрессировщиками зверей. Укротители львов
и те пришли к выводу, что их подопечные под давлением страха учатся много
хуже; если же ввести в дело стимул возможной награды, антипатия сменяется
любовью и обучение идет успешнее.
Признавая непроизвольное внимание, следует
терпеливо изучать его, как изучают ученика, приноравливаться к нему и
награждать его,— только тогда можно будет правильно им руководить. Музыкант, не
научившийся сосредоточиваться в процессе работы, должен критически пересмотреть
свой метод занятий, если нужно смело отбросить его и благоразумно прописать
себе новую систему, более отвечающую внутренним потребностям.
Интерес, вдвойне усиливающийся под воздействием
эмоций, будет всегда, подобно магниту, привлекать (либо отталкивать) внимание.
Напряжением воли можно насильственно отвлечь его и сосредоточить на чем-нибудь
другом; но как только контроль ослабевает, внимание снова устремляется к интересующему
объекту или к чему-то, что нас беспокоит и чем мысль предпочитает заниматься в
силу привычки. Помимо этого типа внимания, требующего сильного напряжения воли
и быстро утомляющего,— существует еще два типа, необходимых соответственно для
работающего над пьесой и для исполняющего ее.
Представим себе музыканта, рассматривающего
понравившуюся ему картину. Здесь возможны два случая: либо он рассматривает
картину сознательно ее изучая, либо, отдавшись непосредственности восприятия,
позволяет картине целиком поглотить себя. В первом случае музыкант анализирует
произведение, замечает пропорции, ритм, линии, цветовое решение, наконец,
соотношение частей и целого, иначе говоря,— пользуется вниманием активно; во
втором случае он предоставляет свободу своим чувствам, а сознанию отводится
лишь второстепенная роль. При этом известная степень устойчивости внимания
приводит к некоему равновесию сознания и подсознания.
Если рассматривать картину пассивно, то чувства
могут быть взволнованы скорее сюжетом, нежели качеством выполнения; слушая
музыку, убаюкивающую своими звуками, можно пребывать во сне наяву. Но так как в
обоих случаях мысль отвлекается еще и личными ассоциациями, сосредоточенность
внимания, как на картине, так и на музыке не может быть полной.
Простое рассматривание картины, конечно, оставит
впечатление в уме, так же как и пассивное слушание музыки. Но для того, чтобы
вспомнить впоследствии достаточно подробно и то и другое, требуется
внимательное изучение и пристальное рассматривание. Даже Моцарт нашел свою
запись Мизерере Аллегри неточной: после второго прослушивания он вынужден был
сделать в своем первом варианте исправления и добавления.
Люди различаются и по степени устойчивости
внимания, причем в значительной мере это зависит от физического состояния. Тот,
кто устал или только что оправился после болезни, должен проявлять терпение.
Вместо того чтобы заставлять себя работать против воли, он должен дать себе
отдых, читая с листа или играя хорошо знакомые пьесы. Пассивное внимание менее
утомительно, чем его активная форма. Благоразумный студент не будет пытаться
насиловать утомленное внимание, перестанет беспокоиться по поводу рассеянности,
а постарается разнообразить упражнения. Занимаясь с умом, он найдет для себя
достаточно дела в музыке; научившись прекращать работу до наступления
усталости, он избежит обычной формы рассеянности.
Иногда, однако, подсознание ведет себя как
упрямый ребенок, который твердит: «Я не хочу это учить»! Но подобно ребенку,
подсознание бывает порой удивительно благоразумным: если поощрить его
побудительным мотивом, оно будет учить с поразительной скоростью. Было
доказано, что время заучивания даже бессмысленных слогов (лишенных как
интереса, так и каких бы то ни было связей) может быть уменьшено вдвое, если
ввести в действие побудительный мотив в форме самоиспытания. В равной степени
побудительный мотив эффективен и в музыкальной практике. Внимание может быть
мобилизовано вопросом: «Насколько быстро я смогу это выучить?» Если поставить
перед собой цель фиксировать необходимое для выучивания время — это прибавляет
изюминку соревнования... с самим собой. Трудные и неинтересные места
произведений полезно учить всего 5— 10 минут в день: за столь короткое строго
лимитированное время эти отрывки не успеют надоесть. Во всех случаях, когда нет
достаточно мощного стимула, поощряющего работу, нужно апеллировать к эгоизму —
магниту, который неизменно притягивает внимание. При этом следует рассуждать
примерно так: «Делая это хорошо, я разовью способность сосредоточиваться; делая
это как можно быстрее, я сэкономлю больше времени для интересующей меня
работы». Эти простые аргументы творят чудеса и их, следует всегда приводить
себе, когда приступаешь к задаче, которую нужно обязательно решить, какой бы
неприятной она ни казалась. Вот что советует Вильям Джемс: «Систематически
проявляй героизм в малых, несущественных делах; каждый день или каждые два дня
делай что-либо только из тех соображений, что это трудно».[12] Увы, жизнь артиста требует
более суровой дисциплины! Но уже хорошо и то, что задача, кажущаяся на первый
взгляд тяжелой и утомительной, может оказаться в высшей степени увлекательной,
если взяться за нее с интересом, подкрепленным побудительным целенаправленным
мотивом.
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16
|