Трудно сейчас сколько-нибудь точно назвать
хронологическую дату (или хотя бы временной период) начала аграрной
революции. Пользуясь периодизацией Г. Моргана и следовавшего за ним Ф.
Энгельса, можно было бы указать на среднюю ступень варварства, которая
"...на востоке начинается с приручения домашних животных, на западе — с
возделывания съедобных растений". Благодаря этим поистине историческим
сдвигам в технологии человек становится единственным на планете живым
существом, которое начинает в какой-то степени выходить из рабского подчинения
окружающей природной среде и перестает зависеть от превратностей и случайностей
собирательства, охоты и рыбной ловли. Самое главное: "...увеличение
производства во всех отраслях — скотоводстве, земледелии, домашнем ремесле —
сделало рабочую силу человека способной производить большее количество
продуктов, чем это было необходимо для поддержания ее". Австралийский
археолог В. Чайлд, который и назвал эту революцию "аграрной" (хотя
есть и другой термин для ее обозначения — "неолитическая",
указывающий на начало ее в эпоху неолита), считал, что именно благодаря ей
совершился переход от варварства к первым рабовладельческим цивилизациям,
возникло классовое деление общества и появилось государство. Мы не будем
слишком подробно рассматривать последствия этого события для всех сфер
социальной жизни, однако бесспорно, что они были поистине колоссальными.
Мы уже неоднократно указывали выше на то, что аграрная
революция высвобождает руки и время определенной части общества для занятий
управленческой, религиозной, эстетической — чисто интеллектуальной деятельностью.
Однако дело не только в этом. Можно предполагать, что само появление подлинного
человеческого интеллекта совпадает именно с периодом аграрной революции и по
другим причинам. Предшествующий период развития общества подготовил здравый
смысл человека к тому, чтобы наблюдать, сопоставлять и делать выводы: какие
выгоды может принести введение не просто нового технического приема, а, в
сущности, изменение всего уклада жизни.
Мы не можем знать, когда именно, но, вероятно,
достаточно рано — вначале в животноводстве, а затем в растениеводстве —
начинается селекционная работа. Во всяком случае, деятельность
библейского Иакова по скрещиванию белых овец с черными (ему было обещано его
тестем Лаваном вознаграждение и приданое в виде стада овец только с пестрым
окрасом) относится уже к весьма высокому уровню такого рода познаний в
животноводстве и в чем-то уже предвосхищает современную генную инженерию. Во
всяком случае, здесь налицо целый ряд параметров научного знания (хотя и на
элементарном уровне): и эмпиричность, и эмпирическая проверяемость, и
обобщаемость, и другие.
И вот еще какой интересный момент. Все примитивные
племена и народы, находящиеся на этапе дикости, в смысле устройства социальной
жизни более схожи, нежели отличны друг от друга по условиям своей
жизнедеятельности, независимо от того, в какой части света, в какой затерянной
местности они пребывают (если отбросить этнографические особенности). У них
практически одинаковые социальные институты, нравы и обычаи. Они пользуются
одними и теми же технологиями и инструментами для добывания пищи. У них очень
схожи и представления о мире вокруг себя, и религиозные ритуалы. Вот уж
воистину — "все счастливые семьи похожи друг на друга"...
Различия начинаются в период зарождения аграрной
революции, на переходе от низшей ступени варварства к средней, когда впервые
явственно проявляются интеллектуальные возможности человека. И
здесь гораздо более отчетливо, чем в предшествующие тысячелетия, начинают
проступать и различия в природных условиях среды обитания.
"Старый свет, — отмечает Ф. Энгельс, — обладал
почти всеми поддающимися приручению животными и всеми пригодными для разведения
видами злаков, кроме одного; западный же материк, Америка, из всех поддающихся
приручению млекопитающих — только ламой, да и то лишь в одной части юга, а из
всех культурных злаков только одним, зато наилучшим — маисом. Вследствие этого
различия в природных условиях население каждого полушария развивается с этих
пор своим особым путем, и межевые знаки на границах отдельных ступеней развития
становятся разными для каждого из обоих полушарий".
Преимущественные занятия того или иного племени или
народа каким-то конкретным видом сельскохозяйственного труда создают новый вид
разделения труда и накладывают глубокий отпечаток на характер направления
развития всей культуры в целом. Скотоводческие племена ведут преимущественно
кочевой образ жизни, а земледельческие — все более оседлый. Это создает
потенциальные возможности для возникновения у земледельческих народов вначале
небольших поселений, а затем и городов как центров культурного и
интеллектуального развития.
Укрепление и развитие социального прогресса,
достигнутого с помощью аграрной революции, вероятно, заняло у человечества путь
длиною в несколько тысячелетий. Отдельные открытия, усовершенствования и
изобретения (связанные с техникой и технологией как аграрного, так и
промышленного производства), которые совершались на этом пути, разные по
значимости и влиянию на жизнь общества, иногда были поистине гениальными,
однако в целом это влияние и вызванные им социальные изменения (если они вообще
происходили) вряд ли можно отнести по их характеру к революционным. И все же
эти изменения, постепенно накапливаясь, наряду с социальными изменениями в
других сферах жизнедеятельности, приводят, в конечном счете, к следующей
глобальной революции.
Если история не сохранила для нас сведений о том,
когда и где началась аграрная революция, то время и место начала следующей
глобальной революции — промышленной (или индустриальной) можно
назвать с гораздо более высокой степенью точности — конец XVIII века, Англия.
Ф. Энгельс называет даже год, в который появились два изобретения,
ставшие своего рода капсюлем, воспламенителем этой революции — 1764 от
Рождества Христова.
" Первым изобретением, вызвавшим решительное
изменение в положении рабочего класса, была дженни, построенная ткачом
Джемсом Харгривсом из Стандхилла близ Блэкберна в Северном Ланкашире (1764).
Эта машина была грубым прототипом мюль-машины и приводилась в движение рукой,
но вместо одного веретена, как в обычной ручной прялке, она имела
шестнадцать-восемнадцать веретен, приводимых в движение одним работником"
.
В том же 1764 г. Джемс Уатт изобрел паровую машину, а
в 1785 приспособил ее для приведения в движение прядильных машин.
"Благодаря этим изобретениям, которые в дальнейшем все совершенствовались,
машинный труд одержал победу над ручным трудом". Эта победа
одновременно обозначила старт стремительного и гигантского взлета социального
интеллекта в человеческой истории.
Здесь хотелось бы сделать небольшое отступление, чтобы
более рельефно показать одну из главных особенностей индустриальной революции,
сыгравшей решающую роль в всем дальнейшем развитии человечества. Если спросить
любого представителя моего поколения, кто был изобретателем паровой машины,
восемь из десяти непременно назовут Ивана Ползунова: так писали все
отечественные учебники истории. В самом деле, проект паро-атмосферной машины
был заявлен И.И. Ползуновым в 1763 году — на год раньше Уатта. Но здесь судьба
сыграла с ним злую шутку: он жил в стране, которой было еще сравнительно далеко
до наступления индустриальной революции, и его паровой двигатель так и остался,
выражаясь современным языком, лабораторной, экспериментальной моделью.
(Впрочем, по мнению некоторых историков, подлинным изобретателем этой
конструкции следовало бы считать жившего за две тысячи лет перед тем Гиерона
Александрийского, среди рукописей которого были обнаружены чертежи паровой
машины.) Между тем паровая машина Уатта уже через двадцать лет нашла себе промышленное
применение, а сам Уатт вместе со своим компаньоном М. Болтоном стал
преуспевающим фабрикантом, занявшись серийным выпуском паровых двигателей, и,
помимо всего прочего, вошел в историю не только как талантливый изобретатель
(чье имя запечатлено сегодня на каждой электрической лампочке в виде указания
на ее мощность в "ваттах"), но и как один из основателей школы
"раннего научного менеджмента". Точно так же весь мир знает в
качестве изобретателя самолета не В. Можайского, как писали отечественные
учебники истории, а братьев Райт. Изобретателем же радио в глазах всего мира
(кроме России) является не Попов, а Маркони.
Довольно показателен и пример электрической лампочки
накаливания, патент на которую был получен в 1876 г. российским электротехником
П. Яблочковым. Мало кто знает, что эта лампочка имела ресурс работы менее часа.
За доработку ее взялся Т. Эдисон, в результате чего из его лаборатории вышел промышленный
образец с ресурсом не менее 6-7 часов и главное — сравнительно недорогой и
технологичный в массовом производстве; стоит ли удивляться, что, по мнению
любого более-менее образованного западного обывателя, изобретателем
электрической лампочки является Эдисон. Это лишний раз показывает одну из
наиболее характерных черт индустриальной революции: она впервые в истории тесно
связала промышленное внедрение технических инноваций с экономической
эффективностью и тем самым открыла глаза множеству предприимчивых людей на
огромное значение чисто интеллектуальной (а значит, в практическом смысле
бесполезной, как казалось прежде) продукции.
На этих примерах вырисовывается важная социальная
закономерность: любой интеллектуальный продукт — будь то техническое
изобретение, научная концепция, литературное произведение, идеологическая
концепция или политическая доктрина — является произведением своей эпохи.
Он, как правило, появляется на свет и получает признание почти всегда вовремя:
именно к тому времени, когда созреет спрос на него — появятся (и в достаточно
большом числе) потребители, т.е. люди, способные оценить его и использовать в
своей жизни и практической деятельности. В случае "преждевременных
родов" судьбой его может оказаться забвение (особенно в тех случаях, когда
он не запечатлен на материальных носителях).
Последовавшие за этим технические, технологические,
даже политические и особенно экономические события нарастали поистине
лавинообразно, и даже самое краткое, беглое описание их занимает у Энгельса
(Введение к "Положению рабочего класса в Англии") полтора десятка
страниц. Мы остановимся на различных характерных особенностях этого процесса в
следующем параграфе, здесь же отметим лишь, что к числу важнейших из них
относилось появление фабричной системы, а также резкое возрастание внимания
предпринимателей к достижениям научно-технической мысли и достаточно энергичное
внедрение ее новейшей продукции в производственную практику. Это повлекло за
собой довольно быстрое и значительное расширение круга людей, профессионально
занимающихся изыскательскими, конструкторскими и технологическими работами.
Возрастает и внимание к развитию фундаментальной науки, на которую и
государство, и частное предпринимательство выделяют все больше средств.
Что же касается социальных последствий
промышленной революции, то большинство из них простирается вплоть до нашего
времени и заслуживает, без сомнения, более пристального рассмотрения. Если
говорить о непосредственно производительной сфере, то здесь внедрение
достижений человеческого интеллекта в машинное производство носит весьма
противоречивый характер. С одной стороны, машинный труд быстро одерживает
окончательную победу над ручным, что в огромной степени снижает стоимость всех
производимых продуктов. Потребитель от этого выигрывает в невиданных прежде
масштабах. Именно благодаря этой победе промышленная революция дала мощный толчок
невиданному за всю предшествовавшую историю развитию производительных сил. Она
и впрямь походила на взрыв. За каких-то полтора века появились — и притом в
огромных количествах — машины, оборудование, станки невиданной и неслыханной
ранее мощности и производительности: заработал в полную силу закон
экономии времени. Революционный переворот в промышленности
характеризовался повышением производительности труда во всех сферах
общественного производства. Если на заре индустриальной революции, в 1770 г.,
производительность технических устройств превышала производительность ручного
труда в 4 раза, то в 1840 г. — уже в 108 раз. И речь не только о том, что
взмыла до невиданных прежде высот производительность живого труда. Складывается
впечатление, что время вообще сжимается до немыслимых прежде пределов. Так,
благодаря появлению в массовых масштабах скоростных средств передвижения, резко
сократились казавшиеся прежде бескрайними просторы нашей планеты. И на
путешествие вокруг света, занявшее у Магеллана почти три года, герой Жюля Верна
Филеас Фогг затрачивает уже всего восемьдесят дней — и это уже была не
фантастическая, а вполне реалистическая проза конца XIX века.
В контексте рассматриваемой нами проблемы развития
социального и индивидуального интеллекта особое значение имело резкое
возрастание скорости распространения информации и усиление ее
циркуляции. Если прежде простое письмо могло годами путешествовать от
отправителя к адресату, то теперь эта скорость сравнялась вначале со скоростью
средств передвижения вообще, а затем значительно превзошла их, благодаря
появлению новых средств массовой коммуникации, таких как телеграф и радио, и
сравнялась практически со скоростью света.
Строго говоря, любой закон должен устанавливать
необходимую, устойчивую и повторяющуюся связь между теми или иными
явлениями в природе и обществе. Таким образом, в формулировке любого закона
всегда должны присутствовать, как минимум, указания: (1) на те явления, между
которыми устанавливается связь, (2) на характер этой связи. Без такого указания,
вероятно, нет и самой формулировки закона (чем, на наш взгляд, в значительной
степени страдали в недавнее время формулировки "экономических законов
социализма"). Закон экономии времени — или, как его чаще называют, закон
возрастания производительности (производительной силы) труда — можно
представить в терминах трудовой теории стоимости:
"...чем больше производительная сила
труда, тем меньше рабочее время, необходимое для изготовления известного
изделия, тем меньше кристаллизованная в нем масса труда, тем меньше
его стоимость. Наоборот, чем меньше производительная сила труда, тем
больше рабочее время, необходимое для изготовления изделия, тем больше
его стоимость" (курсив наш. — В.А.).
Здесь, как и подобает настоящему закону, налицо
указание на каузальную (причинную) связь. Для того, чтобы произошли
коренные, революционные изменения в росте производительности труда,
требуются не менее революционные изменения в средствах труда. Такого рода
изменения, разумеется, не могут произойти без участия человеческого интеллекта,
равно как и не могут не вызвать серьезных изменений в самом его качестве. Мы
уже видели выше, что прялка с красивым женским именем Дженни, с
изобретения которой, собственно, и начинается индустриальная революция,
позволяла одному рабочему даже при использовании собственной мускульной силы
(ножного привода) производить в течение того же самого рабочего времени в 16-18
раз больше продукции. Соединение же ее с паровой машиной раздвигало эти границы
еще шире. Паровая машина стала, по сути, первым неодушевленным источником
энергии, получившим подлинно промышленное использование, если не
считать энергию падающей воды и ветра, которые применялись и прежде, но все же
в гораздо более ограниченном масштабе. С этого времени и начинается резкое
повышение спроса со стороны капитала на интеллектуальную продукцию, она
приобретает свою собственную стоимость, удельный вес которой в общем объеме
капитала неуклонно возрастает.
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13
|