В личных
системах ценностей эти представления не воспроизводятся буквально, но в
советском случае они побуждают отождествлять смысл труда с самим фактом участия
в социальном трудовом процессе, с институциональной принадлежностью к трудовому
коллективу. «Я тружусь, если нахожусь 8 часов на работе и состою в штате предприятия»
- примерно так ощущали свой трудовой статус и ситуацию многие советские
работники. В то же время высокая ценность труда могла стимулировать творческую
трудовую мотивацию, установку на «интересный труд», если, конечно, для нее
существовали предпосылки в содержании труда, собственных задатках и
потребностях работника. Американец, даже если он любит свой труд, выявляет в
нем свои творческие потенции, побуждается системой социальных ценностей видеть
смысл труда в его материальных результатах, в обеспечении благосостояния семьи.
Эти
особенности ценностного сознания различных обществ парадоксальным образом
отражаются на реальной трудовой деятельности.
В советском
обществе труд был намного менее производителен, интенсивен, эффективен, чем в
американском, трудовой процесс изобиловал «перекурами», производственный брак и
низкое качество продукции - типичные болезни советской экономики. Все это,
разумеется, объясняется институциональными особенностями экономической системы,
уравниловкой в оплате труда: но имело и свои психологические корни. Для
советского работника высокая социальная ценность труда как такового часто
оборачивалась равнодушием к его реальным результатам, как для себя лично, так и
для общества: он удовлетворялся относительно низкой зарплатой, стабильным
положением в производстве и различными социальными льготами16, а формальное
участие в трудовом процессе (своего рода «полутруд»17) нередко был для него
достаточным психологическим основанием чувства собственного достоинства,
идентификации с макрообщностью «трудящихся» (или с «рабочим классом»). В США и
других странах Запада добросовестный, нередко, качественный труд - условие
материального благосостояния человека и общества, поэтому соответствующие
ценности выступали как весомый стимул эффективной трудовой деятельности.
Сложнее
обстоит дело с ценностями «широкого человеческого общения», столь важными для
советских людей. Помимо национальных особенностей, в их высоком иерархическом
статусе, по-видимому, сказывается потребность в психологической опоре на
«других», особо сильная у людей, не привыкших или отученных рассчитывать на
собственные индивидуальные силы, на личную инициативу и энергию. В соответствии
с официальной идеологией, такую опору должно было обеспечивать человеку
социалистическое общество с якобы присущими ему коллективизмом и гуманизмом.
Поскольку же на деле социалистические общественные отношения пронизывал
бездушный бюрократизм, гарантировавший лишь минимальную стабильность
материального и социального положения людей, но равнодушный к конкретным
человеческим судьбам и потребностям, опора на непосредственные позитивные
личные отношения - дружбу, любовь - приобретала особое значение для поддержания
психологического равновесия личности.
Из всего
сказанного очевидно, что идеологические или социально-политические ценности
общества, больших социальных групп, в которые психологически интегрирована
личность, являются лишь одним из факторов, формирующих ее мотивацию. Удельный
вес этого фактора исторически и социально конкретен. В одних социально-исторических
ситуациях он играет решающую роль (что было, например, характерно для массовых
слоев советского общества в 20-40-х годах), в других идеологические ценности не
в состоянии контролировать реальные тенденции личной мотивации и оказывают на них
лишь косвенное воздействие. В таких ситуациях люди не столько подчиняют свои
мотивы идеологическим ценностям, сколько психологически приспосабливаются к
ним, и «продукты» этого приспособления могут значительно отличаться от самих
ценностей, хотя и несут на себе их печать.
Чем более
велик разрыв между господствующими групповыми ценностями и личными мотивами,
тем острее ощущаются ценностно идеологический дефицит и потребность в новых
ценностях, более адекватных запросам личности. Иными словами, связь между
социально-политическими ценностями и личными мотивами носит двусторонний
характер. Это взаимовлияние социальных ценностей и индивидуальных мотивов ярко
проявляется, например, в российском обществе в условиях перехода к рыночной
экономике. Изменение реальной ситуации в сфере трудовых отношений, угроза
безработицы вызвали у многих работников перелом в их установках, связанных с
трудовой деятельностью, активизировали мотивы, нацеленные на мобилизацию
индивидуальных усилий и инициативы. По данным социологического опроса рабочих,
проведенного в 1991 г., 37% опрошенных готовы в случае обострения проблемы
занятости освоить новую профессию, 32 работать над повышением квалификации, 23%
- работать гораздо более интенсивно18. Подобные установки находят опору в новых
«либеральных» или «рыночных» ценностях, ориентированных на ответственность
индивида за собственный материальный и социальный статус.
i Ценности и
социальные роли
Интериоризация
индивидом идеологических по своему характеру ценностных ориентации - лишь один
из механизмов, реализующих групповую идентификацию людей, обеспечивающих связь
личной мотивации с общественным или групповым сознанием. В системе таких
механизмов одно из центральных мест занимают социальные роли, ролевые нормы и
ожидания. Понятие роли затрагивалось выше в связи с характеристикой
символического интернационализма Дж. Мида (см. главу II). Мид и многие другие
социопсихологи рассматривают роли преимущественно в контексте непосредственного
общения людей и отношений внутри «контактных» групп. Из
социально-психологических исследований, ориентирующихся на этот контекст,
вытекает, что ролевые ожидания и нормы, формируемые такого рода отношениями и
усваиваемые членами группы в соответствии с выполняемыми ими ролями, могут
преобразовываться в личностные аттитюды и тем самым - в мотивы личности. В
концепции Ядова такого рода аттитюды соответствуют диспозициям среднего уровня,
«связанным с включением человека в первичные и другие контактные группы».
Вместе с тем одно из главных положений этой концепции состоит в том, что высшие
диспозиции, т.е. ценностные ориентации доминируют в процессе внутреннего
согласования всей диспозиционной системы19. Если это так, то и в ролях,
психологически усвоенных людьми, должны находить отражение не только
непосредственные отношения между ними, но и их макрогрупповая идентификация.
Немало
исследований ролевой психологии фактически подтверждают, что процесс усвоения
ролей происходит не только в микрогрупповом, но и в социэтальном, общественном
пространстве. Так, представители одного из течений символического
интеранционизма М. Кун и Т. Макпартлэнд провели в 1952 г. эмпирическое
исследование «установки на себя», или «Я-концепции» (т.е. представлений людей о
самих себе) среди студентов одного из американских университетов. Исследование
проводилось предельно простым методом: испытуемым предлагалось в течение
нескольких минут дать 20 различных ответов на вопрос «кто я?» Такой тип опроса,
очевидно, был рассчитан на максимальные спонтанность, свободу и искренность
ответов.
Один из
важнейших результатов исследования состоял в том, что при всем разнообразии
ответов все 288 опрошенных начинали список своих характеристик с определений,
которые исследователи отнесли к классу «объективных» - обозначали себя как
представителей каких-то групп, общеизвестных конвенциальных социальных
категорий: «студент», «девушка», «муж», «баптист», «изучающий инженерное дело»,
«уроженец Чикаго» и т.п. И лишь затем они определяли себя «субъективными
характеристиками» обозначавшими физическое или психологическое состояние
(«усталый», «счастливый») или человеческие качества («очень хороший студент»,
«хорошая жена», «интересная» и т.д.)20. Подобные исследования, во-первых,
подтверждают, что людям свойственно идентифицировать себя с определенными (чаще
всего несколькими) социальными ролями и группами, и что эта идентификация
является первичным элементом самосознания, ощущения собственного Я. Во-вторых,
они показывают, что группа, категория, роль, с которыми человек себя
идентифицирует, существует и известна в масштабах общества (можно
идентифицировать себя как чикагца, москвича или одессита, но трудно, если
вообще возможно, - как уроженца какого-нибудь маленького, никому не известного
поселка).
Все эти
наблюдения позволяют яснее представить, как общественные ценности и установки
проникают в индивидуальную психику и воспроизводятся в ней, как в этих
процессах взаимодействуют микро- и макроуровни социальных отношений. Люди
принимают роли на основе непосредственного общения и совместной деятельности,
но содержание принятой роли, выражаемое и закрепляемое в соответствующих
ценностях, установках и мотивах, не может быть определено только на этой
основе: это усваивается из общесоциального и общекультурного опыта посредством
выражающих этот опыт обобщенных социальноролевых категорий. Социальная
идентификация индивида, связанные с ней ценностные ориентации, образуют как бы
единый «пакет», передаваемый ему обществом. Поскольку идентификация выражает
субъективное отношение между индивидом и обществом, его социально-групповой
структурой, в этот «пакет» так или иначе входят и социально-политические
ценности. Человек может совершенно не интересоваться общественными или
политическими проблемами, не думать о них, но ощущая себя главным образом,
скажем, главой семьи или ее подчиненным членом (сыном, дочерью), представителем
своей нации, рабочим, студентом или предпринимателем, он вольно или невольно
усваивает общественно признанные ценности и мотивы, «идеологию», которые
придают смысл данной роли. Так, доминирование семейных ролей означает, скорее
всего, установки на благосостояние семьи и выполнение норм, принятых в данной
семейной среде, что предполагает соответствующую направленность личного и
общественного поведения. Ориентация преимущественно на
социально-профессиональные роли соответствует мотивам успеха в собственной
профессиональной (трудовой, деловой) деятельности, учебе и т.д. и, возможно,
защиты групповых интересов на социально-политической арене. Идентификация с
национально-государственной или этнической общностью может предрасполагать к
усвоению националистической идеологии и бытового национализма. Таким образом,
связанные с ролями установки (диспозиции) различных уровней - как те, которые
регулируют повседневные реакции и отношения людей, так и определяющие их
жизненные цели и мировоззрение - не разделены какими-то резкими гранями,
способны взаимно влиять или сливаться друг с другом.
Все эти
взаимосвязи между различными компонентами мотивационно-ценностной структуры
личности не образуют какой-то механически и единообразно функционирующей
системы. Конкретные установки различаются по своей «силе», по удельному весу и
иерархическому статусу в психике личности, по влиянию на ее мысли, чувства и
поступки, и все эти их характеристики динамичны, меняются в зависимости от
ситуации. В этом отношении показателен пример психологических сдвигов,
обусловленных особо резкими непосредственно затрагивающими массы людей
переломами в политической ситуации - скажем, втягиванием страны в большую
войну, вторжением агрессора на ее территорию. У многих людей патриотические
ценности-установки, которые в мирное время представляли собой пассивный, мало
влияющий на их психическую жизнь, практические дела компонент сознания, в
обстановке такой войны становятся доминирующими. На фронте они проявляют храбрость
и презрение к смерти, которые вовсе не были присущи им в мирной жизни, в тылу
самоотверженно трудятся для победы, подчас забывая о собственных жизненных
нуждах. У других людей, «теоретически» разделяющих те или иные патриотические
ценности, во время войны, напротив, обостряется инстинкт самосохранения:
совершая постыдные с точки зрения общественной морали поступки, они всеми
правдами и неправдами стараются не попасть на фронт и нередко ухитряются
устроить себе изобильную и уютную жизнь в каких-то тыловых «норах».
Было бы
неверно объяснять подобные типы поведения только врожденными различиями между
храбрыми и трусливыми, честными альтруистами и лицемерными эгоистами. Такие
различия реальны, но подобные черты личности далеко не всегда носят постоянный и
абсолютный характер, нередко они зависят от ситуации. В художественной
литературе и кинематографе многократно описан достаточно типичный казус:
человек, бесстрашно сражавшийся на фронте, рисковавший жизнью, чтобы выручить
товарищей, в мирной жизни оказывается трусливым мещанином и конформистом,
дрожащим перед начальством и неспособным прийти на помощь другому человеку.
С
социально-психологической точки зрения проще всего случай человека,
празднующего труса и поглощенного самовыживанием во время войны. Его
социально-политические «патриотические» установки носят чисто конвенциональный
(т.е. лишь формально соответствующий общепринятым нормам, и слабо
интериоризированный), вербальный характер, они практически не связаны с его
личной мотивацией, в которой доминирующее положение занимают элементарные
витальные потребности. Храбрость и самоотверженность людей на войне питают
«сильные» социально-политические, мировоззренческие установки, основанные на
идентификации со своей страной; важно, что они подкрепляются еще
идентификационными установками среднего, т.е. микрогруппового уровня -
солидарностью с боевыми товарищами. Эта психологическая ситуация точно выражена
поговоркой «На миру и смерть красна». В нормальной мирной жизни эта ситуация
меняется: «высшие» социально-политические и мировоззренческие ценности, которые
на войне актуализирует угроза своему «мы», чаще всего трудно связать с
условиями повседневной деятельности, идентификация с контактной группой в этих
условиях часто (особенно в трудовых группах, организованных по иерархическому и
бюрократическому принципу) имеет совершенно иное значение: она предполагает не
сильный альтруизм и взаимную выручку, но соблюдение ролевых норм, во многих
случаях, требующих совершенно иных качеств. Подобный анализ отнюдь не отрицает
значения индивидуальных характерологических черт (в том числе и генетических),
он лишь показывает, что в психике эти черты проявляются во взаимодействии с
социальными ситуациями и социально-психологическими механизмами.
Структура
установок
Многообразие
и подвижность связей между установками различных уровней, их неодинаковые
мотивационные функции во многом объясняются сложной, «гибридной» структурой
самих установок. В современной социальной психологии широко признана концепция
их трехчленной структуры. В соответствии с ней установка (аттитюд) включает
когнитивный (знание об объекте установки и о ситуации), аффективный
(положительное или отрицательное эмоциональное отношение к ним) и конативный,
т.е. поведенческий (готовность действовать определенным образом, по отношению к
объекту и ситуации) компоненты. При этом в литературе высказывались различные
мнения по вопросу о взаимоотношениях между компонентами установки. Если одни
авторы утверждают, что между ними существует весьма тесная взаимосогласованность,
то другие считают, что это не подтверждается эмпирическими данными.
Противоречия вызывает и вопрос о роли различных компонентов: является ли
центральным звеном установки эмоция по поводу ситуации или объекта, а отбор и
мобилизация знаний производится в соответствии с эмоциональным переживанием,
как бы по его «заказу» или, напротив, в установке доминирует именно знание.
В.А. Ядов исходит в своей диспозиционной концепции из предположения, что
познавательные, эмоциональные и поведенческие диспозиции «образуют относительно
самостоятельные подсистемы регуляции активности субъекта»21.
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9
|