С большей
последовательностью и радикализмом истолковывает экономический материализм всю
творческую культуру как послушание необходимости, как приспособление к
состоянию человека, отяжелевшего от погружения в материальные сферы бытия.
Экономический материализм свидетельствует о том, что религиозно не наступила
еще. эпоха творчества. Экономический материализм – самая совершенная и крайняя
философия греха, философия человека, не искупившего грех и ведающего лишь
закон. Марксизм – не только не в творчестве, но и не в искуплении, он в Ветхом
Завете, в язычестве. Но в нем есть какая-то дробная часть истины, какое-то
отраженное, послушное сознание погруженности человека в необходимость. Для
марксизма и "науки и искусства" не есть творчество, а лишь
приспособление. Эта крайность и узость марксизма имеет значение для разрушения
той наивно-поверхностной веры, что "науки и искусства" – подлинное
творчество, откровение творческой природы человека. В этом марксизм подходит к
концу, к пределу. И в своем роде он выше серединного, поверхностного
культуртрегерства, обоготворяющего ценность культуры как подлинного творчества.
Должно быть осознание того, как много в "культуре" от необходимости,
а не от свободы, от приспособления, а не от творчества. Но в марксизме само это
осознание совершается как акт приспособления к необходимости, а не как акт
свободного творчества. Экономический материализм есть выражение подавленности
человеческого духа [85]. Нет
ничего дарового и нет ничего даровитого. Тут подводят итоги мировой
подавленности.
Мы стоим у
порога мировой религиозной эпохи творчества, на космическом перевале. Но доныне
все творчество "культуры" было лишь подготовляющим намеком, знаком
подлинного творчества мира иного. В творчестве "культуры" сказывается
лишь трагическая двойственность человеческой природы, рвущейся из оков
необходимости, но иное бытие не достигается. Подобно тому как языческие
кровавые жертвоприношения лишь предваряли подлинное мировое искупление через
Голгофскую жертву Христа, но самого искупления не достигали, так и творческие
усилия человека, создавшего ценности культуры, до сих пор лишь предваряли
подлинную религиозную эпоху творчества, которое осуществит иное бытие.
Религиозная эпоха творчества будет переходом к иному бытию, а не к иной только
"культуре", не к иным "наукам и искусствам". Религиозная
эпоха творчества есть третье откровение, откровение антропологическое,
следующее за откровением Ветхого и Нового Завета. Древний мир шел к искуплению,
но до явления Христа в нем не было еще искупления. Так новый мир идет к
творчеству, но творчества в нем не было еще и не могло быть до
космически-антропологического поворота, до великой религиозной революции в
человеческом самосознании. И видно будет, что творчество "культуры"
было подменой творчества "бытия" в эпоху закона и искупления, когда
творческие силы человека были еще подавлены.
В религиозные
эпохи закона и искупления нравственная сторона человеческой природы должна была
преобладать над стороной эстетической и познавательной. Нравственная сторона
человеческой природы менее творческая, в ней сильнее моменты послушания, и ее
преобладание было выражением подавленности человеческой природы грехом. Явился
даже соблазн отождествить религиозное с нравственным, и находились для этого
основания как в Евангелии, так и в творениях святых отцов. Преобладание
нравственного момента в законе слишком очевидно. Там даже нравственное взято в
суженном смысле. В деле искупления греха момент нравственный мистически
преображается и просветляется любовью и благодатью, но все еще господствует по
видимости над эстетикой и познанием. Спасение или гибель связывают с
нравственным совершенством человека, но не связывают с совершенством
эстетическим или познавательным. Религиозно-нравственным совершенством искупает
человек грех, приобщается к искуплению, стяжает жизнь вечную. А достигается ли
та же цель религиозно-эстетическим и религиозно-познавательным совершенством?
Может ли быть отвергнут человек Богом за свое уродство и незнание, человек
нравственно совершенный? Может ли быть отвергнут за то, что не творит красоты и
познания? Может ли человек быть спасен и унаследовать жизнь вечную за подвиг
красоты или подвиг познания? Нужны ли Богу для вечной жизни лишь нравственные
или также красивые и знающие? Ведь уделом вечной жизни должно быть всяческое
совершенство, во всем подобное совершенству Божьему, совершенство
онтологическое, а не только моральное, всякая полнота бытия. А религиозное
сознание говорит: красивым и знающим можешь и не быть, нравственным же быть
обязан. Дело искупления и спасения совершается послушанием, а не творчеством.
Творческие ценности не нужны для спасения от гибели, могут быть даже вредны – в
страшный час смерти лучше забыть о них. Тут ставится для христианского сознания
очень мучительный вопрос. Если религиозная жизнь исчерпывается искуплением
греха, то высшая, творческая полнота бытия недостижима и не нужна. Бытие
суживается и упрощается. Для достижения святости в религии искупления не нужны
творческие ценности, не нужна никакая красота и никакое познание. Христианская
красота и христианское познание достигаются лишь религиозно-нравственным
совершенством, они не имеют самобытных источников, равноценных нравственному.
Жажда красоты и жажда познания не искупительны. Всякая творческая жажда не
искупительна. Все суета сует перед страшной и главной задачей искупления греха,
все не ценно и не нужно. Единое на потребу – совершенство послушания. Во время
чумы не до познания и не до красоты, не до творчества ценностей. Грех, который
должен быть искуплен, – чума, и наша греховная жизнь – жизнь во время чумы,
приспсобленная к борьбе с чумой. Жизнь поглощена отрицательной и
безотлагательной задачей. И не верится при таком сознании в какую бы то ни было
человеческую активность и какое бы то ни было совершенство на земле [86].
Выход из этой
трагической для христианства проблемы может быть один: религиозное осознание
той истины, что религиозный смысл жизни и бытия не исчерпывается искуплением
греха, что жизнь и бытие имеют положительные, творческие задачи. Та высшая,
творческая полнота бытия, плерома, которая по видимости недостижима в моменте
зачинающегося искупления когда Бог все еще трансцендентен человеку, достижима в
другом моменте религиозной жизни, по ту сторону искупления, когда Бог уже
имманентен человеку. Спасение от греха, от гибели не есть конечная цель
религиозной жизни, спасение всегда от, а жизнь должна быть для. И
многое ненужное для спасения нужно для того, для чего само спасение нужно, для
творческого восхождения бытия. Цель человека не спасение, а творческое
восхождение, но для творческого восхождения нужно спасение от зля и греха.
Эпоха искупления религиозно подчинена эпохе творчества. Религия жажды спасения
и ужаса гибели есть лишь временное прохождение через дуалистическое
расщепление. В новые времена по-разному чувствовали, что нельзя искать истоков
творчества ни в новозаветной религии искупления, ни в ветхозаветной религии
закона. Истоков творчества искали в античности. В античном мире, в Греции были
творческие задатки антропологического откровения. Там родина человеческого
творчества, родина красоты и познания. И при всяком подъеме человеческого
творчества неизбежно обращаются к античному питанию. Эта проблема достигла
последней остроты в жизни Ницше. Он сгорел от огненной творческой жажды.
Религиозно ведомы ему были лишь закон и искупление, в которых нет творческого откровения
человека. И он возненавидел закон и искупление. Ницше возненавидел Бога, потому
что одержим был той несчастной идеей, что творчество человека невозможно, если
есть Бог. Ницше стоит на мировом перевале к религиозной эпохе творчества, но не
в силах осознать неразрывной связи религии творчества с религией искупления и
религией закона, не знает он, что религия едина и что в творчестве человека
раскрывается тот же Бог, Единый и Троичный, что и в законе и в искуплении.
Если
искупление обращено к одному аспекту Христа, к Сыну Божьему, страдающему и
жертвенному, то творчество должно быть обращено к другому аспекту Христа, к
Сыну Божьему, прославленному и могучему. Христос, распятый за грехи мира при
Понтии Пилате, и Христос Грядущий, который явится во славе, – один и тот же
Христос, Абсолютный Человек, и в Нем раскрывается тайна о человеке.
Окончательная тайна о человеке раскрывается не только в рабьем образе Христа,
но и в царственном Его образе, не только в жертвенном его образе, но и в мощном
Его образе. Творческая тайна человеческой природы обращена к Христу Грядущему,
к силе и славе Абсолютного Человека. В евангельском образе Христа эта
творческая тайна не могла быть раскрыта, ибо человек должен был пройти вместе с
Христом через тайну искупления, через Голгофскую жертву. Но в силах ли человек,
обращенный целиком лишь к искуплению и видящий Абсолютного Человека лишь в
образе жертвенного Искупителя, увидеть Абсолютного Человека в творческом образе
Царя, сильного и прославленного? Не сокрыт ли другой аспект Христа от того, кто
все еще в искуплении и кто не совершил подвига раскрытия своей творческой
природы? Христос Грядущий никогда не явится тем, которые сами в себе свободным
усилием не раскроют иного, творческого образа человека. Лишь подвиг свободного творчества
обратит человека к Христу Грядущему, подготовит к видению иного образа
Абсолютного Человека. И если для искупления нужно великое послушание, то для
творчества нужно великое дерзновение. Лишь великим дерзновением можно узреть
Христа Грядущего. В духе послушания навеки будет виден лишь Христос Распятый,
лишь аспект Искупителя. Нужна жертва дерзновения, подвиг решимости оттолкнуться
от всех безопасных берегов. Нужна добродетель небезопасного положения,
способность бесстрашно стать над бездной. Третье творческое откровение в
Духе не будет иметь священного писания, не будет голосом свыше: оно совершается
в человеке и человечестве, это откровение антропологическое, раскрытие
христологии человека. Антропологического откровения Бог ждет от человека, и
человек не может его ждать от Бога. Третьего откровения нельзя ждать, его
должен совершить сам человек, живущий в Духе, совершить свободным творческим
актом. В нем все трансцендентное становится имманентным. Третье
антропологическое откровение, в котором раскрывается творческая тайна человека,
есть последняя свобода человека. Человек совершенно свободен в откровении
своего творчества. В этой страшной свободе – все богоподобное достоинство
человека и жуткая его ответственность. Добродетель небезопасного положения,
добродетель дерзновения – основные добродетели творческой эпохи. Лишь тот, кто
добродетелен этими добродетелями, лишь тот увидит Христа Грядущего, лишь к тому
придет Христос сильный и прославленный. Тот, кто трусливо отказывается от
страшного бремени последней свободы, тот не может быть обращен к Христу
Грядущему, тот не уготовляет Его второго пришествия. Лишь жертвенная решимость
стать в положение опасное и рискованное, плыть от старых и твердых берегов к
неведомому и не открытому еще материку, от которого не протягиваются руки
помощи, лишь страшная свобода делает человека достойным увидеть Абсолютного
Человека, в котором окончательно раскроется творческая тайна человека. Христос
Грядущий раскроет свою творческую тайну тем, которые сами совершают подвиг творчества,
которые уготовляют новую землю и новое небо. Творчество человека в Духе, в
высшей духовной жизни, так же уготовляет второе пришествие Христа, как
земля-Богоматерь уготовила первое Его пришествие. Путь ко второму пришествию
требует активной мужественности, а не только пассивной женственности. Человек
призван не ждать только и предчувствовать, но действовать и творить. Человек
должен перейти из состояния религиозно-пассивного и рецептивного в состояние
религиозно-активное и творческое.
Богом дана была
человеку благодатная помощь Христова искупления, восстанавливающего падшую
природу человека. Через искупление возвращается человеку его творческая
свобода. И должно наступить мировое время действия этой творческой свободы. Сам
человек должен сотворить то, для чего он был искуплен, для чего и сотворен был.
В самом человеке, в страшной и последней его свободе должен совершиться мировой
переход к религиозной эпохе творчества. И новым лишь падением человека было бы
ожидание и требование, чтобы сам Бог за него совершил этот переход, чтобы
творческое откровение совершалось не по внутренней свободе человека, а по одной
внешней помощи Божьей. Желание и ожидание, чтобы самим Богом было сотворено то,
что должно быть сотворено человеком, – нечестиво и богопротивно. Такое
пассивное религиозное сознание есть потворство человеческой слабости и
трусости. Ложно и безбожно то ветхое сознание, по которому человек не смеет
дерзать творить до мирового окончания искупления, до конца этого мира. По этому
ветхому сознанию в здешнем мире удел человека лишь искупление греха, изживание
греха, творчество же будет возможно лишь на том свете, да и то еще неизвестно,
так как "тот свет" представляется статически, а не динамически. Это
сознание противно глубочайшей сущности христианства, которое делает Бога
имманентным человеческой природе и потому не допускает совершенно
трансцендентного разрыва здешнего мира и мира потустороннего [87]. Это рабье
самочувствие противится великой идее Творца о человеке, в нем сказывается
пассивная покорность необходимости, трусливое и слабосильное отречение от
свободы во имя спокойствия и безопасности. Это – религиозное мещанство внутри
христианства. Христос явился в мир раньше, чем до конца был исполнен закон. И
творчество начнется раньше, чем завершится искупление. До конца времен не
осуществится вполне закон и не завершится искупление, но религиозная эпоха
творчества будет существовать с неисключенным законом и неотмененным
искуплением. Мировой переход к религиозной эпохе творчества не может быть
изменой закону и искуплению. В откровении творчества лишь окончательно будет
осмыслено и осуществлено откровение закона и искупления, ибо Христос, Логос
мира, един и вечен. В свободном творчестве человека раскрывается Его свобода,
свобода Абсолютного Человека. Всечеловек низко пал, и всечеловек поднимется на
головокружительную высоту.
Вопрос о религиозном
смысле творчества до сих пор еще никогда не был поставлен, такой вопрос не
возникал даже в сознании. Это – вопрос нашей эпохи, наш вопрос, вопрос
конечный, к которому приводит кризис всей культуры. Прежние эпохи знали лишь
вопрос об оправдании наук и искусств или создании новых форм общественности, но
не знали религиозного вопроса о творчестве, о раскрытии творческой тайны о
человеке в новую мировую эпоху. Религиозная проблема творчества – проблема о
путях иного религиозного опыта, о создании иного бытия. Творчество – не
допускается и не оправдывается религией, творчество – само религия.
Творческий опыт – особый религиозный опыт и путь, творческий экстаз –
потрясение всего существа человека, выход в иной мир. Творческий опыт так же
религиозен, как и молитва, как и аскеза. Творческий опыт – самобытен, у него
свои бездонно глубокие корни, он не производен. Христианство, в лучшем случае,
оправдывало творчество, но никогда не подымалось до того сознания, что не
творчество должно оправдывать, а творчеством должно оправдывать жизнь.
Творчество – религия. Творчество по религиозно-космическому своему смыслу
равносильно и равноценно искуплению. Творчество – последнее откровение Св.
Троицы, антропологическое ее откровение. Этого сознания до сих пор не было еще
в мире, оно зарождается в нашу эпоху. Но многое в мире уготовляло зарождение этого
сознания. Уготовляла его и бесконечная усталость от жалких и натянутых
христианских, евангельских оправданий творчества. Мы стоим перед неизбежностью
оправдать себя творчеством, а не оправдать свое творчество. В творческом акте
должно быть внутреннее самооправдание, и всякое внешнее его оправдание
бессильно и унизительно. Человек оправдывает себя перед Творцом не только
искуплением, но и творчеством. В тайне искупления открывается бесконечная
любовь Творца к человеку и изливается бесконечная благость Его. В тайне
творчества открывается бесконечная природа самого человека и осуществляется его
высшее назначение. Любовь – не только благодать, но и активность самого
человека. Сам Бог, отдавший на растерзание своего единородного Сына, искупает
грех человека, и ждет Он, что человек, приобщенный к мистерии искупления,
совершит свободный подвиг творчества, осуществит свое положительное назначение.
Человеческая природа – творческая, потому что она есть образ и подобие
Бога-Творца. Что образ и подобие Творца не может не быть творцом, эта
антропологическая истина не была еще с достаточной силой и полнотой осознана в
предшествующие религиозные эпохи. Религиозное сознание было заполнено тайной
искупления человеческой природы, но тайна самой искупаемой человеческой природы
была закрыта. К чему предназначена искупаемая и искупленная человеческая
природа? На этот вопрос нет ответа в пределах религии искупления. Обычный
христианский ответ, что цель человека – жизнь в Боге, не может удовлетворить,
он слишком общий и формальный. Те, которые так отвечают, слишком поглощены путем
к конечной цели. Успокоение в Боге обычно мыслится как победа над злой и
греховной человеческой природой, как угашение этой природы, как поглощение
человеческого божеским. Человек лишь освобождает в себе место для Бога и
возвращается в лоно Божье без прибыли. Есть какой-то роковой уклон к
монофизитству в православии, в религии искупления. Человек, искупающий свой
грех, как бы хочет, чтобы его человеческая природа перестала существовать,
чтобы существовала одна лишь божественная природа. Но Христос – Богочеловек,
Он искупает и восстанавливает человеческую природу в ее богоподобии.
Человеческая природа, сознающая свою самость, свое самостоятельное и свободное
бытие, должна вечно существовать лишь как природа творческая, творящая.
Человеческая природа окончательно оправдывается перед Творцом не своим
угашением, а творческим своим выражением. Человек должен абсолютно быть.
Человеческая природа, искупленная и спасенная от зла, имеет положительное
человеческое содержание и положительную человеческую задачу. Таким содержанием
и задачей может быть лишь творчество. Творчество человека связано с
оргийно-экстатической стихией человека. Стихия эта находится в падшем греховном
состоянии. Искуплением очищается и просветляется она, но не угашается и не
уничтожается. Очищенный, просветленный творческий экстаз осуществляет
назначение человека [88]. Покаяние
или очищение есть лишь один из моментов религиозного опыта, одно из действий
мистерии Христа. Нельзя задержаться на этом моменте, нужно перейти к
положительной духовной жизни. Христианская мистерия искупления на известной
ступени развития человечества объективируется, представляется внеположной,
трансцендентной человеку и его внутреннему духовному пути. Так обретается
Христос в объективно-предметном ряде и снимается с человека бремя внутреннего
пути Христа как пути Человека, как процесса антропологического. То было
материализацией христианства, его инволюцией. Ныне христианство может стоять
лишь под знаком эволюции, духовного восхождения. Мистерия христианства
переносится внутрь, Христос становится имманентен человеку, человек на себя
возлагает все бремя, всю безмерность свободы. Христос перестает быть
единственным в объективном ряде, среди других. Он – Всечеловек – становится
путем человека, мистерией его духа. Так раскрывается спонтанность и
автономность человека в творчестве, свободная активность человека на пути к
Христу Грядущему.
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44
|