Глава
IV. Творчество и
гносеология
Творческий
акт неподсуден гносеологии с ее не знающей конца дурно-бесконечной рефлексией.
Творческий акт непосредственно пребывает в бытии, он есть самораскрытие сил
бытия. Творческий акт оправдывает, но не оправдывается, он сам себя
обосновывает, но не требует обоснования чем-то вне его лежащим. Самосознание
человека как существа творческого есть изначальное, а не производное
самосознание. От сознания в себе творческого акта должен человек исходить, это
революционное в человеке сознание, к которому нельзя прийти ни логическим, ни
эволюционным путем. Самосознание человека как творца не есть результат
какого-нибудь учения о человеке, оно предшествует всякой науке и всякой
философии, оно до, а не после всякой гносеологии. Творческий акт человека
совершается в том плане бытия, на который не простирается компетенция науки, а
потому не имеет к нему отношения и гносеология науки. Гносеологически оправдать
или гносеологически отвергнуть самосознание человека как творца – одинаково невозможно
и неуместно. Творчество как опыт религиозный не знает дуалистического деления
на субъект и объект.
Но
критическая гносеология – слишком серьезное явление современной культуры и
серьезный симптом болезни творчества, трагедии рождающегося творческого
самосознания. Критическая гносеология обостряет кризис культуры и творчества,
обнажает антагонизм между культурой и творчеством. Критическая гносеология
обосновывает и оправдывает разные виды творчества дифференцированной культуры,
но этим не раскрывает, а закрывает творческую природу человека. Творческий акт
оказывается изъятым из первичного бытия и переносится во вторичную сферу
сознания, в бытие уже рационализированное и опосредственное, в дух рассеченный
и препарированный для специальных целей. Творческий акт человека не творит
нового бытия, в нем нет прироста бытия, он критически отделен от бытия и
противоположен ему. Человек не творец и в своей культуре бессилен выразить
творческую природу. Тут ясно изобличается природа критической философии Канта.
Это природа – подзаконная, ветхозаветная. В подзаконном, ветхозаветном своем
сознании, так добросовестно и верно отраженном Кантом, не дерзает человек
обнаружить своей творческой природы, он дерзает лишь творить дифференцированные
виды культуры, ибо это дифференцированное творчество есть послушание закону,
выполнение норм. Нормативизм критической философии есть лишь одна из форм
ветхозаветно-подзаконного сознания. Общеобязательное послушание норме,
логической, этической и эстетической, в созидании дифференцированной культуры
есть послушание последствиям греха, есть приспособление к необходимости, а не
творчество. Эта печать греха и связанной с ним необходимости лежит на всей
культуре, в ней невыразим творческий дух человека. Критическая философия
лишь раскрывает закон (норму), по которой должна жить греховная природа.
Гносеологические категории – категории греха, греховного бытия. Критическая
гносеология – такая же принудительная форма существования греховной природы,
как государственность с судом и полицией. Критическая философия есть сознание
дотворческой эпохи, она – даже не в искуплении, а в законе. Это безблагодатная
законническая философия. И сила ее в том, что она соответствует какому-то
состоянию человека, что она верно выражает что-то в человеке. Подобно тому как
падший человек не может жить без государственной полиции, не может он и мыслить
без критической гносеологии. Это – мероприятие закона против греховной природы.
Творческая природа человека обессилена падением и грехом, она попала в рабство
к необходимости. И творить падший, грешный человек может, лишь подчиняясь
закону, лишь по норме. Это узаконение и нормировка человеческого творчества в
совершенстве выражены критической философией. Гносеологическое сознание манит
человека аполлонизмом и классицизмом в творчестве, совершенной чеканкой в
творческом акте, но по существу лишь подчиняет греховную природу закону.
Человек творческой мировой эпохи, человек, сознавший себя творцом, всегда
революционен по отношению к творчеству подзаконному, нормативному,
культурно-дифференцированному, ибо творчество не может быть ни послушанием
закону, ни послушанием искуплению. Творчество обращено к иной стороне
двойственной природы человека и из иной стороны рождается. Поэтому в
сознательном, слишком сознательном отношении к творчеству германской культуры
есть некое рабство духа, прикрывающее творческую природу человека.
Исключительная философская одаренность германской расы позволила ей лучше
выразить в сознании эту разрешенность греховному человеку лишь культуры, противоположной
духу творчества, лишь культуры подзаконной. В этом, быть может, положительная
миссия германской мысли как выразительницы последнего сознания человека перед
вступлением его в творческую религиозную эпоху.
Характерно
отношение к творчеству Риккерта и его школы [89]. Это
направление есть reductio ad absurdum принципов критической гносеологии. Бытие
превращается в форму экзистенциального суждения. В каком смысле философия
риккертовской школы допускает творческий акт? В непосредственном переживании,
предшествующем всякой рационализации и объективации, нет творчества. Человек
как изначальное переживание есть творение, но не творец. Творчество есть уже
объективация. В творческом акте как объективации умирает жизнь, приносится в
жертву бытие. Перед этой философией стоит дилемма: быть или творить. Быть во
всей полноте своего бытия не значит творить, творить значит отрекаться от бытия
во имя объективации, во имя создания ценностей, превышающих бытие. Творчество
есть не обнаружение бытия человека, а самоограничение бытия, жертва бытием. От
творчества нельзя ждать прироста, восхождения бытия, откровения человека.
Творчество оказывается не раскрытием природы человека, а прикрытием ее.
Творческое откровение человека по существу невозможно для такого критического
сознания. Между бытием человека и всяким результатом творческого акта
существует абсолютная несоизмеримость и противоположность. Когда человек
остается в своем бытии, он не творит. Когда человек творит, он объективирует
ценности, создает несоизмеримое с собственным бытием, не выражающее его бытия.
С этой точки зрения, творить можно только культуру, т.е. ценности логические,
этические и эстетические, но нельзя творить нового бытия, иной жизни.
Творчество – внежизненно, оно есть сознательная жертва жизнью, сознательное
ограничение жизни. В объективированной культуре со всеми ее ценностями нельзя
уже найти той жизни, которая была в субъективном духе. Субъект и объект безысходно
разорваны. Творческая интуиция, как превышающая противоположность субъекта и
объекта, т.е. всякое объективирование, невозможна. Культура, дисциплинированная
критической философией, оказывается последовательным умерщвлением жизни,
угашением бытия. Творить нормальную науку, нормальное искусство, нормальную
общественность значит не раскрывать, а ограничивать жизнь, уменьшать бытие.
Риккертовская философия очень остроумно раскрывает противоположность между
дифференцированной культурой и бытием, жизнью. Творческий акт человека не
достигает своих целей в объективированных ценностях дифференцированной
культуры. В объективной культуре нельзя найти откровения человека. В объекте
нет ничего схожего с субъектом. Эта замечательная в своем роде философия
послушно отражает греховное бессилие человеческого творчества и греховный
разрыв субъекта и объекта, человека и мира. Философия эта, по духу своему не
творческая и не активная, а послушная и приспособленная, не допускает мысли о
том, что греховно-ограниченное состояние человеческой природы, для которой
невозможно творчество бытия, может быть преодолено, что разрыв субъекта и
объекта не вечен. Это – философия греха, и потому она допускает лишь жизнь под
законом. Жизнь благодатная ей неведома. Эта философия греха вполне
последовательно должна видеть в творческом акте аскетическое самоограничение
жизни и аскетическое воздержание от бытия. Критической философии свойственна
особая форма аскетизма, аскетизма безблагодатного. И этот критический аскетизм
ясно обнаруживает, что философия эта целиком пребывает в дотворческой мировой
эпохе, что она все еще в законе и искуплении. Самосознание человека в
критической философии есть акт послушания и покорности мировой необходимости,
разорванному и принуждающему состоянию мира. Творческое самосознание человека
есть активное преодоление этого разорванного и принуждающего состояния, есть
выход за пределы необходимости. Философия риккертовской школы в конце концов
безвольна, несмотря на ее волюнтаристическую окраску, в ней нет воли к иному
состоянию бытия, к иной мощи человека, она послушна данному состоянию как
роковому и непреодолимому. И ей остается прославлять добродетель
гносеологического послушания, познавательной покорности человеческой
ограниченности и разорванности. Нет воли к творчеству иного бытия, и потому нет
творческого самосознания. Человек – лишь творение, но не творец. Не смеет
человек превысить творчество Бога-Творца, превысить самого себя как Божье
творение. Нет воли к тождеству субъекта и объекта, и потому нет подлинной
философии тождества. Имманентизм риккертовской философии по-своему утверждает
тождество, но это кажущееся, призрачное, иллюзорное тождество, тождество от
бессилия, а не от силы. Современный имманентизм утверждает не имманентность
познания бытию, а имманентность бытия познанию. Познание же оказывается
трансцендентным бытию, оно вне бытия и противоположно бытию. Но возможна
философия тождества субъекта и объекта, творящего и творимого, для которой
познание имманентно, внутренно бытию. Ложный имманентизм утверждает имманентное
без трансцендентного, но окончательное преодоление трансцендентного есть и
окончательное преодоление имманентного. Мистика стоит по ту сторону самой
противоположности трансцендентного и имманентного, для нее Бог и трансцендентен
и имманентен, и не то и не другое. Для истинной философии проблема
иррационального – не гносеологическая проблема, как для школы Риккерта, а
онтологическая проблема. Свет познания совершенно имманентен, внутрен бытию, но
в самом бытии есть не только свет, но и тьма, т.е. в недрах бытия есть
иррациональное, не имеющее никакой связи с учением о познании и его границах.
Критическая культура вся основана на трансцендентном богочувствии и
богосознании, на бесконечной дистанции, на дуалистическом разрыве Бога и мира.
Имманентное богочувствие и богосознание ведет к претворению культуры в бытие.
Критико-гносеологическое
обоснование творчества объясняет некоторые формы творчества и некоторые его
стороны. Но творчество в целом, творчество в самых глубоких своих проявлениях остается
неоправданным. Лишь творчество, подчиненное общеобязательной норме,
осуществляющее идеал классического совершенства, оправдывается критической
гносеологией. Творчество во всех сферах культуры оказывается нормально и
оправдано, когда оно классично, т.е. свободно от духа жизни. Переливающиеся
через край дионисические творческие силы не оправдываются критической
гносеологией. Силы эти должны быть ограничены, ими должно пожертвовать во имя
общеобязательного, нормированного творческого акта. Ведь всякий дионисизм
рвется преодолеть противоположность субъекта и объекта, в дионисической стихии
субъект выходит в объект. И дионисический творческий акт осуждается критическим
сознанием как не достигающий культурных ценностей. Всякое творчество, как
откровение человека, не признается значимым, ценным. Творчество значимое,
ценное есть прикрытие, скрытие человека, утаение его творческой, богоподобной
природы. И вот остро ставится перед сознанием человека вопрос: нужно ли и
возможно ли классическое совершенство творчества, созидающее ценности
дифференцированной культуры? Достижима ли в творчестве свобода от духа жизни?
Было ли классически совершенным творчество великих творцов мира? Не было ли
творчество великих творцов зачинающимся откровением человека? Не было ли всякое
великое творчество не от жизни свободно, а от общеобязательных норм свободно?
Нормальный идеал классически совершенного творчества культуры есть лишь
выражение трагедии творчества, болезни творчества. Классическое творчество
есть болезнь, возведенная в норму. Вопреки известному мнению Гете больше
здоровья в романтическом творчестве. Романтическая творческая тоска есть жажда
выхода из болезненного состоянья, преодоление трагедии творчества. Романтизм
здорово хочет откровения человека; классицизм болезненно хочет прикрытия
человека. В романтизме – здоровый дух жизни; в классицизме – болезненный дух
отказа от жизни. В романтизме – тоска по восхождению бытия; в классицизме –
отречение от всякого бытия. Классицизм связан с имманентной замкнутостью;
романтизм – с трансцендентным прорывом. Романтическая творческая тоска
изобличает трансцендентную, переходящую все грани природу творчества.
Романтическая творческая тоска глубоко связана с христианским чувством жизни, с
христианской потусторонностью [90].
Творчество
болезненно и трагично в существе своем. Цель творческого порыва – достижение
иной жизни, иного мира, восхождение в бытии. А достижение творческого акта –
книга, картина или правовое учреждение. Движение вглубь и ввысь проецируется на
плоскости. В этом есть большое и трагическое несоответствие между задачей
творчества и результатом творчества. Вместо бытия творится культура. Субъект не
выходит в объект, субъект исчезает в объективации. Классицизм хочет признать
болезнь здоровым, нормальным состоянием. Для классицизма трагическое
несоответствие между задачей творческого акта и его результатом и есть
значимое, ценное. Романтизм чует болезнь, болеет ею, и тем уже он здоровее.
Романтизм не хочет имманентной замкнутости и завершенности, он жаждет
трансцендентного прорыва в бесконечность. И романтизм более соответствует
бесконечной природе человека, трансцендентной по отношению к данному миру, чем
классицизм. Романтизм как бы пророчествует о творческой мировой эпохе,
предчувствует ее наступление. Классицизм задерживает наступление творческой
мировой эпохи, заковывает человека в имманентной завершенности, мешает его
порывам к иному бытию. Классицизм хочет примирить человека с его болезнью, с
его подзаконностью и ограниченностью и создать для него призрачное, не сущее
имманентное совершенство. Романтизм не хочет этого не сущего совершенства, он
видит в трагедии творчества знак высшей природы человека. Критическая
гносеология есть лишь одна из форм классицизма. Классицизм весь в дотворческой
эпохе, он в законе, он норма для греховной, не искупленной природы. Романтизм
предваряет творческую эпоху, но сам еще не знает подлинного, религиозного
творческого акта. Классицизм и романтизм я здесь беру не как эстетические,
литературные категории, а гораздо шире, как мировые, метафизические категории,
распространяемые на все сферы творчества, и на познание, и на нравственную
жизнь, и на все. В классицизме есть консервативная, задерживающая инертность, в
романтизме – революционное, творческое движение. Классицизм всегда серединен,
романтизм – конечен, не по осуществлению, но по устремлению своему. Критическая
гносеология есть по существу своему узаконение классицизма и отвержение
романтизма. Творческий романтизм не хочет знать власти гносеологии над
творчеством, ее прав запрещать, ограничивать или оправдывать.
Наступление
творческой религиозной эпохи и означает глубочайший кризис творчества человека.
Творческий акт будет созидать новое бытие, а не ценности дифференцированной
культуры, в творческом акте не будет умирать жизнь. Творчество будет продолжать
творение, в нем раскроется подобие человеческой природы Творцу. В творчестве
будет найден выход субъекта в объект, восстановлено тождество субъекта и
объекта. Все великие творцы предваряли этот переворот. Ныне в недрах самой
культуры и всех ее отдельных сфер зреет кризис творчества. Культура на вершинах
своих приходит к самоотрицанию. Творчество в искусстве, в философии, в морали,
в общественности переливается за границы своей сферы, не вмещается ни в какие
классические нормы, обнаруживает порыв к трансцендентному. Современный
человек-творец не может уже классично, по нормам творить науки и искусства, как
не может классично, по нормам заниматься политикой. Во всем он хочет дойти до
конца, до предела, перейти за грани. Литература перестает уже быть только
литературой, она хочет быть новым бытием. В середине отдельных сфер культуры и
ее ценностей нет сил уже удержаться, творческий порыв к иному бытию уничтожает
культурную чересполосицу. На вершинах культуры ставится вопрос, есть ли
культура путь к иному бытию или культура есть задержка в середине и нет из нее
трансцендентного выхода. Искусство переливается в теургию, философия – в
теософию, общественность – в теократию. Опрокидываются нормы классицизма, по
которым должны созидаться прекрасное искусство, истинная философия,
справедливая общественность. Символизм в искусстве переходит за грани
классического искусства и его норм, в символизме открываются последние пределы
творческого художественного акта, в нем путь к теургии. Тот же переход за
границы искусства, порыв к предельному и иному бытию был у великих русских
писателей, у Гоголя, Достоевского, Толстого. У русских мука и болезнь
творчества доходят до предела, и творчество русского гения всегда переливается
за все грани. В социализме и анархизме есть тот же переход за границы
классической общественности с ее правовыми, государственными и хозяйственными
нормами, есть порыв к трансцендентному, к пределу. В творчестве Ницше
разбиваются все нормы и все границы, творческий акт выходит из всех
классических берегов. Философия, мораль, искусство Ницше – предельны, конечны.
В Ницше уже высшая культура переходит за все пределы культуры, идет к концу. И
возрождение мистики и оккультизма обличает глубокий кризис культуры,
невозможность остановки на культурной середине, на классических ценностях.
Кризис культуры направлен против критической гносеологии, этого юрисконсульта
классически-серединной культуры. В символизме, в мистике, в Ницше, в
Достоевском, в Л.Толстом, в анархизме, в Штейнере – во всех этих явлениях
нового духа творческий порыв восстает против классически-нормальных ограничений
гносеологии. Целостный, а не рассеченный дух скрывается за творческим актом как
порывом к иному бытию, к восхождению. Это не есть внутреннее переживание или ни
в чем не выразимое богообщение. Это – выразимое, выявляющееся в мировой объект
творческое восхождение человека. В кризисе культуры чувствуется переход к новой
мировой эпохе, к эпохе творческой. Классицизм критической гносеологии, как и
всякий ныне классицизм, задерживает переход к творческой эпохе, мешает
самосознанию человека как творца. Окончательно опровергнута критическая
гносеология может быть не другой гносеологией, не философской мыслью, а самым
творческим актом, иным бытием. Лишь бытийственное опровержение критической
гносеологии – радикально и победоносно. Возможность творческого акта,
отрицаемого критической гносеологией, может быть доказана не иной гносеологией,
а самым творческим актом. И бытийственный кризис творчества на вершинах
современной культуры доказывает возможность творческого акта вне норм и границ,
установленных критической гносеологией. Критическая гносеология лишь отражала
творческое бессилие человека в религиозные эпохи закона и искупления. Реальному
и опытному переходу человека к иному бытию будет соответствовать и иная
гносеология. Гносеология зависит от духовного роста человека, и у нас нет еще
гносеологии, соответствующей высшему духовному бытию. Гносеология критическая,
как и рационалистическая и эмпирическая, есть лишь гносеология, соответствующая
одному из состояний человека, одной из мировых эпох [91]. Истинный
имманентизм должен прежде всего признать имманентность познания бытию и
возможность творческого развития к высшим состояниям духовности, которые
представляются трансцендентными данному состоянию бытия. Истинный христианский
трансцендентизм означает трансцендентность "мира" человеку и
имманентность Бога человеку.
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44
|