Бог ждет от
человека высшей свободы, свободы восьмого дня творения. Этим Божьим ожиданием
возложена на человека великая ответственность. Последняя, конечная свободы,
дерзновение свободы и бремя свободы есть добродетель религиозного
совершеннолетия. Прийти в религиозную полноту возраста значит осознать
конечную свободу. Несовершеннолетие христианского сознания делало невозможным
еще сознание последней свободы человека. Христианство все еще было воспитанием
несовершеннолетних, опекой над ними. И потому христианство не открыло еще себя
полностью как религию свободы. Само зло должно быть осознано как испытание
свободы. Религия свободы – религия апокалиптического времени. Последнюю свободу
узнают лишь последние времена. Христианство как религия воспитания и опеки
несовершеннолетних, как религия страха соблазнов для малолетних вырождается и
мертвеет. Нынешнему возрасту человека, нынешним временам и срокам может
соответствовать лишь религия свободы, религия дерзновения, а не страха. Уже
нельзя отказываться от бремени свободы, христианское человечество слишком для
этого старо, слишком не только зрело, но и перезрело. В конце христианского
пути загорается сознание, что Бог ждет от человека такого откровения свободы, в
котором открыться должно непредвиденное самим Богом. Бог оправдывает тайну
свободы, властно и мощно положив предел собственному предвидению. Несвободные
не нужны Богу, не входят в божественный космос. Поэтому свобода не есть право,
а есть обязанность. Свобода – религиозная добродетель. Несвободный, раб не
может войти в царство Божье, он не сыновен Богу и подчинен низшим сферам. Есть
свобода, соответствующая творческой мировой эпохе. До того же была лишь свобода
эпох закона и искупления. Каковы же пути свободы? Есть ли аскетизм, ведущий к
святости, единственный путь освобождения или есть и другой путь?
Глава
VII. Творчество и
аскетизм. Гениальность и святость
Есть сходство
в технике религиозного опыта всех религий, как бы ни различались они по духу, в
методах мистического опыта всех мистик, как бы ни различались они по своему
типу. В глубине всякой подлинной религии и всякой подлинной мистики есть жажда
преодоления "мира" как низшего бытия, победа над "миром",
и, следовательно, есть аскетика как путь к этому преодолению и этой победе. Без
момента аскетического, т.е. преодоления низшей природы во имя высшей, победы
над "миром сим" во имя мира иного, религиозная и мистическая жизнь
немыслима. Аскетика (духовное упражнение) есть общеобязательный формальный
метод всякого религиозного и мистического опыта, хотя духовное содержание,
скрытое за этим формальным методом, может быть очень разное. Так, напр., нельзя
отрицать формального, технического сходства в методах практической мистики
восточной йоги и восточного христианства, хотя дух этих двух типов мистики
очень различен, даже противоположен [108].
Мистическая практика йоги – безблагодатный путь снизу вверх, путь трудовых
усилий, а не любви [109].
Мистическая практика восточного православия основана на стяжании благодати, на
присутствии Христа уже в начале пути и проникнута пафосом любви к Богу. Но есть
формальное техническое и методическое сходство мистики св. Симеона Нового
Богослова и йога. И там и здесь – аскетика, сосредоточение, победа над
страстями, преодоление этого "мира" и видение мира иного. Практику
"умного делания" легко отождествить с практикой йогов. В йогизме есть
вечная истина, о которой ныне полезно напомнить. Ту же технику можно найти в
мистической практике всякой религии. Аскетика – один из вечных путей
религиозного опыта. Религиозны ценность и действенность этого пути не
подвергается сомнению. Этот путь считается религиозным по преимуществу.
"Мир" должен быть преодолен, и потому неизбежна борьба со страстями,
приковывающими человека к этому "миру". Аскетика есть лишь техника
религиозного опыта, лишь его формальная методология. Ни один мистик не видел в
аскетике содержания и цели религиозной жизни, ибо содержание и цель есть уже
мир иной, стяжание божественной жизни. Со стороны и издали мы видим лишь
аскетику, лишь технику и формальный метод, скорее отрицание, чем утверждение.
Но за этим скрыта жизнь в Боге, врастание в иную жизнь. Путь аскетический,
отрицательный по своей технике, по положительному своему содержанию есть
возврат в лоно Божье.
Но перед нами
встает вопрос: есть ли другой религиозный путь, иной религиозный опыт, опыт
творческого экстазами Путь аскетики сам по себе не есть путь творческий, и
аскетические экстазы святых и мистиков – экстазы возврата к Богу, видения
божественного света, а не творчества нового мира, невиданной жизни. Опыт
творческого экстаза как религиозного пути не раскрыт еще ни в сознании
святоотеческом, ни в сознании старых мистиков. Творческий опыт, творческий экстаз
или совсем отрицается религиозным сознанием как "мирское" и
страстное, или лишь разрешается и попускается [110].
Религиозное сознание доныне видело в творчестве не "духовное"
делание, а "мирское". В лучшем случае, религиозное сознание
оправдывало творчество. Но само это религиозное оправдание творчества
предполагает внеположность творчества религиозному пути. Дерзким и безбожным
показался бы самый помысел о том, что творческий опыт не требует религиозного
разрешения и оправдания, а сам есть уже опыт религиозный, путь религиозный,
равноценный пути аскетическому. Старое религиозное сознание могло лишь
поставить вопрос об оправдании творческого опыта. Новое религиозное сознание
ставит вопрос о творческом опыте как религиозном, как оправдывающем, а не
требующем оправдания. Творческий опыт не есть что-то вторичное и потому
требующее оправдания – творческий опыт есть нечто первичное и потому
оправдывающее. Творческий опыт – духовен в религиозном смысле этого слова [111].
Творчество не менее духовно, не менее религиозно, чем аскетика. Такая
постановка проблемы творчества могла родиться лишь в нашу мировую эпоху, лишь
на мировом перевале к религиозной эпохе творчества. В религиозные эпохи закона
и искупления была закрыта религиозная проблема творчества. Ставилась и решалась
лишь "мирская", культурная проблема творчества. По-разному пытались
сочетать аскетический христианский путь с оправданием мирского творчества, т.е.
культуры. И во всех этих христианских оправданиях творчества культуры всегда
чувствовалась натяжка и эклектический компромисс. Проблема творчества никогда
еще не ставилась религиозно и не могла ставиться, ибо сама постановка этой
проблемы есть уже переход к мировой религиозной эпохе творчества. Творческий
экстаз – экстаз религиозный, путь творческого потрясения всего существа
человека – путь религиозный. Это новое, небывалое еще религиозное сознание,
сознание творческой мировой эпохи.
Творчество
вполне принимает и блюдет евангельскую заповедь – не любить "мира",
ни того, что в "мире". Творящий чувствует себя не от "мира
сего". Творчество есть преодоление "мира" в евангельском смысле,
преодоление иное, чем аскетизм, но равноценное ему. В творческом акте человек
выходит из "мира сего" и переходит в мир иной. В творческом акте не
устраивается "мир сей", а созидается мир иной, подлинный космос.
Творчество не есть приспособление к этому миру, к необходимости этого мира –
творчество есть переход за грани этого мира и преодоление его необходимости.
Евангельская заповедь не любить "мира" и победить "мир"
остается в силе навеки и никогда не может быть отменена. Ибо не любить
"мира" значит быть свободным и раскрыть свое сыновство Богу,
привязаться же к "миру" значит быть рабом необходимости. Творчество
не только верно этой высшей заповеди свободы от "мира", но сама его
сущность есть победа над этим "миром" во имя иного, есть раскрытие
смысла заповеди "не любить мира". Творческий акт всегда есть уход из
"мира", из этой жизни. Творчество по существу своему есть
расковывание, разрывание цепей. В творческом экстазе побеждается тяжесть мира,
сгорает грех и просвечивает иная, высшая природа. Опыт творческого преодоления
мира качественно иной, чем опыт аскетического преодоления мира. Это не есть
опыт послушания, это – опыт дерзновения. В дерзновении творческого почина так
же сгорает "мир сей", как и в подвиге послушания. Проблема религиозного
оправдания "мира" не может быть даже поставлена христианским
сознанием, верным заветам Христа. Никакие сделки с "миром" религиозно
невозможны. В откровении Нового Завета это слишком ясно. Всякое оправдание
"мира" и "мирского" есть компромисс с грехом, ибо
"мир" не есть подлинное бытие, "мир" есть падшее бытие, и
его не должно смешивать с божественным космосом. "Мир" – тень света.
Мир-космос божествен со всей своей множественностью; "мир сей" есть
выпадение из Божественной жизни. Но творческие ценности – не "мирские",
не "от мира". Творческий акт – трансцендентен по отношению к
"миру", в нем есть исступление из "мира". И неполнота
христианского новозаветного откровения совсем не в том, что христианство не
оправдывает "мира", а в том, что оно не оправдывает творчества или,
вернее, не есть еще откровение творчества. Что христианское сознание
аскетически отрицает "мир" и все, что от "мира", в этом
вечная правда христианства. И критика исторического христианства должна быть
направлена на христианские сделки и компромиссы с "миром", а не на
христианское отвержение "мира". В историческом христианстве слишком
много языческого приспособления к "миру" и "мирскому", оно
все приспособлено к физическому плану бытия, оно недостаточно последовательно
аскетично, оно еще не духовно в своем выявлении. В христианстве не было еще
откровения творческой тайны космоса, но было слишком много "мира" и
того, что от "мира". Отношение к "миру" было в христианстве
все еще слишком языческим. Отношение к "миру" в христианстве было
послушанием, доведенным до послушания злу, и не могло еще быть космическим
творчеством. Но между творчеством и аскетизмом нет никакого противоречия и
никакого противоположения. Творчество совсем не то утверждает, что отрицает
аскетизм. Тот "мир", который отрицается аскетизмом, отрицается и
творчеством, утверждается же творчеством совсем иной мир. Поэтому откровение
творчества лежит вне евангельского отрицания "мира". Творчество
предполагает аскетическое преодоление мира, оно есть положительная аскетика.
Творчество предполагает обнищание, отмирание "мира", и последняя
бедность есть путь к новому творчеству.
Подлинное
творчество не может быть демоническим, оно всегда есть выход из тьмы.
Демоническое зло человеческой природы сгорает в творческом экстазе,
претворяется в иное бытие. Ибо всякое зло есть прикованность к этому
"миру", к его страстям и его тяжести. Творческий подъем отрывает от
тяжести этого "мира" и претворяет страсть в иное бытие. Диавол не
силен творить, и не творческое все, что от него. Диавол лжет, что творит, он
крадет у Бога и карикатурит. Творец может быть демоничен, и демонизм его может
отпечатлеться на его творении. Но не может быть демонично великое творение,
творческая ценность и породивший ее творческий экстаз. Я думаю, что в природе
Леонардо был демонический яд. Но в творческом акте сгорел демонизм Леонардо,
претворился в иное, в свободное от "мира" бытие. В Джоконде, в Вакхе,
в Иоанне Крестителе просвечивает демонизм леонардовской природы. Но обречены ли
сгореть в адском огне великие творения леонардовского гения? Нет, в этих
творениях уже сгорело зло леонардовской природы и демонизм его претворился в
иное бытие, пройдя через творческий экстаз гения. В Джоконде есть вечная
красота, которая войдет в вечную божественную жизнь. Творческая жизнь есть жизнь
вечная, а не тленная. И как бессильны и жалки морализирования над великими
творениями. Рождающаяся в творческом акте красота есть уже переход из
"мира сего" в космос, в иное бытие, и в ней не может быть тьмы,
которая была еще в грешной природе творившего. Подлинная картина или
стихотворение не принадлежат уже к физическому плану бытия, в них нет
материальной тяжести, они входят в свободный космос. И творческий акт есть
самооткровение и самоценность, не знающая над собой внешнего суда.
С покаяния
начинается борьба с тьмой греха. Без великого таинства покаяния духовная жизнь
немыслима. Грех не только должен быть осознан, но и должен сгореть в огне
покаяния. Но всякий проходивший через религиозный путь покаяния знает, как
сложен и разнокачествен и небезопасен этот путь. На пути покаяния зреют
духовные плоды высшей жизни. Но не всегда плодоносно покаяние. Покаяние может
не давать плода и может дойти до омертвения, до духовного самоубиения. Покаяние
может довести до сгущения тьмы внутри себя, до опасной самопогруженности. Когда
путь покаяния достигает точки омертвения, тогда мистически неизбежен переход на
иной путь. Еще один шаг в покаянии, и человек духовно умрет. Святые отцы [112] и мистики
говорят, что покаяние должно быть плодоносно, что покаяние не должно доводить
до духовного отчаяния, ибо отчаяние – самый большой грех. Когда покаяние
переходит в отчаяние, оно должно остановиться, оно не имеет уже оправдания, как
не рождающее света. Эта точка отчаяния и омертвения духа знаменует собой
неизбежный переход на иной путь духовного делания. Вся ценность покаяния – в
рождении к новой жизни. Когда наступает мертвое отчаяние прийти к новой жизни
через покаяние, когда тьма внутри достигла последнего сгущения и
сосредоточения, тогда покаяние теряет свою ценность и само должно быть
преодолено. И остается один только путь спасения от духовной смерти, от
собственной выявленной и воплощенной тьмы – путь творческого потрясения духа. Таинственно
и чудесно перерождается покаяние в творческий подъем и оживает омертвевший и
угасавший дух, освобождаются его созидательные силы. Творчество не может
заменить покаяния. Путь покаяния неизбежен. Но творческий экстаз и творческий
подъем есть революционное рождение к новой жизни. Для самого творчества
необходимо покаяние, но потрясение творческое качественно различно от
потрясения покаянного. И в творчестве побеждается грех и сгорает тьма, но это
иной путь духа, чем путь покаяния. Само по себе покаяние не есть еще
возрождение. Возрождение есть уже творческий подъем. В творческом возрождении
сгорает и испепеляется тьма, которая не могла сгореть в покаянии. И безумны те,
которые требуют лишь одного покаяния, запрещают и боятся творческого подъема,
хотят довести человека до духовного отчаяния и омертвения. Эти исключительные
любители покаяния и боязливые противники творчества – враги возрождения духа,
рождения к новой жизни. Творчество – такое же религиозное делание, как и
аскетика. В творческом религиозном опыте есть не отрицательное, а положительное
преодоление "мира". "Мир" должен быть побежден аскетически
и творчески. Только аскетически, одним покаянием нельзя победить
"мир", нельзя до конца сжечь грех и тьму. Святоотеческая аскетика
была некогда новым словом, новым делом в мире, героическим вызовом ветхой
природе, ветхому Адаму. Ныне омертвела святоотеческая аскетика, она стала
трупным ядом для нового человека, для новых времен. Революционный дух аскетики
превратился в окостенение, в инерцию. Исаак Сирианин был трепетно живым в свое
время, и он остается навеки живым. Дело Исаака Сирианина было революционное
дело, оно сверхчеловечески противилось ветхой природе, в нем была динамика в
направлении наибольшего сопротивления природе. Но ныне Исаак Сирианин, святой,
великий и вечный, может стать для нас источником смерти. Подвижничество было
подвижно, ныне стало оно бездвижно и может быть названо бездвижничеством. Ныне
мир идет к новым формам аскетической дисциплины [113]. Старый
опыт смирения и послушания переродился в зло. И неизбежно вступление на
религиозный путь непослушания миру и злу мира, когда в плодах послушания
чувствуется дух смерти, трупный яд. Не со смиренным послушанием должен
обратиться человек к миру, а с творческой активностью. Сам опыт богообщения
переходит в мир как акт творчества. Ибо революционная аскетика превратилась в
консервативное охранение. У Феофана Затворника, который в XIX веке идет за
Исааком Сирианином и реставрирует его, в центре уже не мистика противления
ветхой природе, не переход в иную жизнь, а прежде всего послушание последствиям
греха, а оправдание того, что есть, и охранение всех форм этой жизни. Из
безумной аскетической мистики вывели охранительное жизнеустройство, поддержание
ветхих устоев этой жизни, жизни "мира сего" [114]. Почти
непостижимо, какими путями аскетическая мистика переродилась в это
консервативное, косное жизнеустроение "мира сего". Дух творческий
окончательно признается грехом. Само христианство, некогда молодое, новое,
революционное, стало дряхлым и ветхим. Предание, которое некогда творилось,
было творческой динамикой, превратилось во внешний авторитет, омертвело,
закостенело. То, что для других было жизнью, для нас стало мертвой формулой,
внешне нам навязанной. Новый Завет переродился в религию книжников и фарисеев.
Христианство так же мертвеет и костенеет перед творческой религиозной эпохой,
как мертвел и костенел Ветхий Завет перед явлением Христа. Сами призывы к
покаянию уже не плодоносны, уже нет в них жизни.
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44
|