Абсолютное
право собственности принадлежит только Богу, Творцу мира и человека, но никак
не твари. Бог, как субъект права собственности, дает свободу и не
эксплуатирует. Человек же, как субъект права собственности, всегда тиранит и
насилует. Я не имею абсолютного права собственности даже на ту ручку пера,
которой пишу эту книгу, и не могу делать с ней что мне заблагорассудится, не
могу ни с того ни с сего разломать ее на части. Эта ручка дана мне в
употребление для писания и имеет значение исключительно известной благой
функции. Так и со всяким предметом, которым я 1000 владею. Собственность дана
человеку в пользование и должна быть употреблена на пользу, иначе человек
морально лишается права на эту собственность. Право частной собственности
этически должно быть признано как право ограниченное, как право употребления, а
не злоупотребления. Право собственности оправдано творческим ее результатом.
Такое же ограниченное право собственности должно быть признано за обществом или
свободной кооперацией и за государством. Право собственности на вещный мир, на
хозяйственные блага должно быть разделено и размежевано между личностью,
обществом и государством и одинаково для всех этих субъектов должно быть
ограниченным, данным в пользование, функциональным. Собственность есть орудие
свободы для действия в мире и орудие насилия в мире, тирании и эксплуатации.
Максимальная свобода и минимальное насилие определяется той духовной установкой
и направленностью, при которой лишь Бог почитается абсолютным собственником, а
человек лишь управителем и использователем. Человек ответствен за свою
собственность, ответствен перед Богом и перед людьми. Он ответствен и за
материальные предметы, и за животных, которыми он владеет, ответствен за землю,
которую обрабатывает, за машины, которыми пользуется, за свой сад, за дом, в
котором живет, за мебель в этом доме, за ручку пера и бумагу и уж, конечно, за
собаку, лошадь и корову, которые ему принадлежат, за деньги, которые выпали на
его долю. Он не имеет абсолютного права делать с этим что ему
заблагорассудится, не может пользоваться этим для насилия и эксплуатации своих
ближних. Собственность не подлежит бесконечному нарастанию и расширению. Это
есть греховная похоть, порожденная фантазмами в жизни хозяйственной. Влечение к
бесконечной экспансии лежит в основе капиталистического мира, со всеми его
обманами, превратностями и противоречиями. Собственность требует аскезы и
самоограничения и без этого превращается в зло. И собственности присуща
диалектика, которая ее уничтожает. Капитализм разворачивает эту диалектику.
Собственность, подчинившаяся греховной похоти и ставшая абсолютной, себя
уничтожает. Собственность из реальной, из отношения к реальному миру
превращается в фиктивную, в отношение к фиктивному миру. Это и происходит в
капиталистическом мире, с его трестами, банками, биржами и пр. В этом мире
невозможно уже различить, кто является собственником и чего он является
собственником. Все переходит в мир фантазмов, в отвлеченно-бумажное и
отвлеченно-цифровое царство. Онтологическое ядро частной собственности
уничтожается не социализмом, а капитализмом. И задача заключается в том, чтобы
в борьбе с капитализмом восстановить это онтологическое ядро, это
духовно-личное отношение к миру вещей и материальных ценностей, эту интимную
связь личности с миром, в котором она призвана действовать. И тут этическая
задача в индивидуализации собственности, с одной стороны, а с другой - в
ограничении собственности личной собственностью общественной и государственной,
в достижении максимальной свободы и минимального принуждения. Свободой очень
злоупотребляли в социальной жизни. И принцип свободы может оказаться лживым. Он
лжив в экономическом либерализме. Свобода в греховном мире имеет свои границы.
Дух по природе своей свободен и есть свобода. Но деятельность духа в
пространственно-материальном мире создает градации свободы вследствие ее
умаления в материи. Несвобода и есть ущемление духа материей. В жизни духовной
должно утверждать максимум свободы. Отсюда вытекают субъективные права
человеческой личности - свобода совести, свобода мысли, свобода творчества,
достоинство всякого человека как свободного духа, как образа и подобия Божьего.
Свобода в жизни политической есть уже умаленная свобода, уже ущемленная миром
материальным. Но минимальная свобода должна утверждаться в жизни хозяйственной,
экономической. Ибо тут она совершает величайшие злоупотребления и утеснения,
она лишает людей хлеба насущного и самой возможности свободного духа жить в
пространственно-материальном мире. Социалисты в этом правы. Государство должно
охранять один общественный класс от насилий другого обществ 1000 енного класса,
сосредоточившего в своих руках материальные средства и орудия, т. е. в
конце концов охранять личность.<<116>> В пределе нужно стремиться к
полному уничтожению классов и к замене их профессиями.
Такова
этическая установка вовне, в жизни социальной, этическая же установка в
глубину, в отношении к жизни духовной, требует духовной свободы от власти
собственности над человеческой душой, аскезы в отношении к материальной
собственности, преодоления греховной похоти к материальным благам, недопущения
себя до рабства у мира. Собственность, которая может быть источником инициативы
и свободы действий, была также источником рабства человека. Человек стал рабом
принадлежащих ему материальных благ, и сама идея абсолютной частной
собственности исказила его нравственное сознание и сделала его несправедливым.
Идея собственности и богатства исказила самое понятие человеческой честности. И
это обнаруживается в Евангелии. Нравственная оценка человека определяется не по
тому, что он есть, а по тому, что у него есть. Внутренний человек исчезает за
внешним человеком, обладающим материальными благами, дающими ему силу.
Честность определяется по отношению к собственности, а не по отношению к
бедности. Это и есть буржуазное, антихристианское понятие о честности. Честный
человек тот, кто уважает собственность и богатство другого, а не тот, кто
уважает бедность и не обижает неимущего. Это одно из извращений, внесенных
идеей собственности в нравственное сознание. Наконец, идея частной
собственности была перенесена на людей. На этом основано было рабство. Но
рабство, в грубых формах давно осужденное и отмененное, продолжает существовать
в формах более утонченных и незаметных. Прежде всего рабство продолжает
существовать в семейных отношениях, где еще не преодолен принцип абсолютной
собственности. Оно проникает в самую интимную жизнь любви мужчины и женщины.
Здесь любящий все еще считает себя абсолютным собственником и владельцем
любимого, И это право собственности связано с аффектом ревности, которая есть
аффект собственности, перешедший в интимную глубину и не подлежащий уже никакому
контролю. Но абсолютное право собственности, обнаруживающееся в ревности, есть
такая же ложь и фантазм, как и абсолютное право на все.<<117>> Ложь
коммунизма, источник рабства и насилия в нем, коренится в том, что коммунизм
совсем не преодолевает абсолютного нрава собственности, но хочет сделать
субъектом этого права коммуну, коллектив, коммунистическое общество или
государство. Социальный коллектив и является неограниченным феодальным
владельцем, капиталистом и банкиром, и притом самым беспощадным, не знающим над
собой никакого суда, никакой власти, никакого высшего начала. Это есть
окончательная власть социальной обыденности над личностью, лишающая ее свободы
духовной жизни, свободы совести и мысли. Собственность, как отношение
человеческой личности к материальному, вещному миру, всегда связана с
социальной обыденностью и может превратиться в орудие порабощения человеческой
личности. Человеческая личность порабощается и своей собственностью, и
собственностью другого человека. Но она же является источником свободной
деятельности человека в социальном мире и как бы продолжением ее в космосе. В
этом противоречие и парадокс собственности. Борьба против порабощающего начала
собственности есть прежде всего борьба с греховной похотью, которая и есть
источник рабства. Социальное же освобождение достижимо, по-видимому, сложной
плюралистической системой координации ограниченной собственности личной и
ограниченной собственности общественной и государственной, при которой
собственность наименее может превращаться в насилие и эксплуатацию человека
человеком. Власть человека над миром, над природой не должна превращаться во
власть человека над человеком. Тут в социализме есть безусловная правда, но эта
правда должна быть одухотворена и религиозно углублена. Рост экономической
производительности, увеличение власти человека над стихийными силами природы и
умножение хозяйственных ценностей есть само по себе благо и и 1000 сточник
жизни. Но эти экономические ценности должны быть соподчинены иерархически более
высоким ценностям, и прежде всего ценности человеческой личности и ее свободе.
Хозяйственная жизнь не может быть совершенно автономной, она подчинена
нравственным началам. Так называемая рационализация промышленности,
выбрасывающая на улицу и обрекающая на голод огромное количество рабочих,
свидетельствует о том, что социальный вопрос делается прежде всего вопросом
распределения и что хозяйственная жизнь должна быть подчинена нравственным
началам. Бороться против эксплуатации и насилия, за повышение качества своей
жизни изолированная личность бессильна, она может вести эту борьбу лишь в
соединении с другими личностями, лишь социально, и в этом оправдание рабочего
движения. Тут мы переходим к основной для христианской лики проблеме. Должна ли
личность лишь вести духовную борьбу I грехом, принимая всякий строй как
ниспосланный Божьим Промыслом и неизбежный в греховном мире - или должна вести
борьбу социальную, бороться за социальную правду?
Консервативное
христианство готово оправдать и охранять самый несправедливый социальный строй
на том основании, что существует первородный грех, что человеческая природа
греховна и потому никакая социальная правда не осуществима. Консервативный
аргумент, враждебный социальному реформированию общества, основанный на
греховности человека, этически лицемерен и социологически несостоятелен. Прежде
всего христианство не есть только учение о первородном грехе, но также учение о
том, что нужно искать Царства Божьего и стремиться к совершенству, подобному
совершенству Отца Небесного. Из того, что человеческая природа греховна, не
следует, что нужно все время только об этом и говорить и не стремиться к
осуществлению правды в жизни. Буржуазно-капиталистический строй действительно
является порождением первородного греха и его социальной проекцией, но невозможно
его оправдать первородным грехом и на этом основании утверждать его
неизменность. Из греховности человеческой природы совсем не следует, что
никакие социальные изменения и улучшения не возможны. Греховность человеческой
природы не допускает только возможности совершенного и абсолютного по своему
значению социального строя, т. е. наступления Царства Божьего на этой
земле и в этом времени, до преображения мира. Но воля, направленная к
осуществлению максимальной социальной правды, совсем не означает веры, что в
этих условиях мировой жизни наступит Царство Божье. Воля к осуществлению
социальной правды совсем не есть исповедание утопии совершенного социального
строя или земного рая, как и не означает того, что детерминированный социальный
процесс приведет к торжеству социальной справедливости. Это направление воли
опирается на свободу, без которой невозможна нравственная жизнь, и потому носит
преимущественно этический характер. Я должен осуществить христианскую правду,
если я христианин, и в социальной жизни. А осуществится она или нет и как
велики будут силы зла, противодействующие ее осуществлению,- это уже вопрос
другой, и он никогда не должен смущать чистоты моей нравственной воли.
Парадокс, связанный с греховностью человеческой природы, с чрезвычайной остротой
был выражен К. Леонтьевым.<<118>> На том основании, что
христианские пророчества пессимистичны и не предрекают торжества правды и любви
на земле, он сделал вывод, что к осуществлению правды и любви в социальной
жизни лучше не стремиться, что лучше поддерживать неправду. В действительности
за этим скрывалось то, что К. Леонтьеву эстетически больше нравился
несправедливый социальный строй, основанный на грехе, и он боялся, что строй, в
котором будет больше социальной справедливости, будет походить на страшившее
его мещанство, на невыносимый либерально-эгалитарный прогресс. Но то, что у К.
Леонтьева определялось бескорыстно эстетическими мотивами, у других
определяется мотивами корыстными, жаждой охранения своего привилегированного
положения. Восстающие против реформирования и улучшения социального строя во
имя учения о первородном грехе сами пользуются привиле 1000 гированным
положением, хотя греховность их, вероятно, не меньшая, чем тех, которые данным
социальным строем раздавлены и обездолены. Невозможно этически утверждать
несправедливость и неправду на том основании, что первородный грех делает
несправедливость и неправду неизбежной. И совершенно ниоткуда не следует, что в
мире, порожденном первородным грехом, возможна только самодержавная монархия, отрицание
права и свободы человека или капиталистический хозяйственный строй, основанный
на эксплуатации и угнетении трудящихся.
Злоупотребляющие
аргументом первородного греха до сих пор еще имеют перед собой Ж.-Ж. Руссо, с
его учением о естественной благостности и доброте человеческой природы, и
думают, что все попытки осуществить большую социальную правду есть руссоизм. Но
это совершенно устаревшая точка зрения. Социализм скорее пессимистичен, чем
оптимистичен в своих взглядах на человеческую природу. Оптимистична как раз
была философия, на которую опирался капитализм и которая верила в естественную
гармонию человеческих интересов и утверждала, что экономически более сильный
есть вместе с тем и более правый. Социализм же хочет организовать и
регулировать человеческое общество, полагая, что нельзя человеческой природе
предоставить в свободной игре интересов определять социальную жизнь, ибо
человеческая природа злая. Менее всего, конечно, Маркс верил в благостность и
доброту человеческой природы. Если христианство не будет осуществлять
социальной правды на том основании, что греховность человеческой природы делает
ее неосуществимой, то сам грех возьмет на себя осуществление этой социальной
правды и будет се искажать и извращать. Мы это видим в революционных социалистических
движениях, которым совсем не свойственно розовое представление о человеческой
природе, и в крайней и предельной форме в коммунизме, который и есть
организованный грех. Добро не хочет себя осуществлять, ссылаясь на силу греха,
и зло попытается своими силами осуществить то, что должно было бы осуществить
добро. Социализм и даже коммунизм возможны именно потому, что человеческая
природа греховна, т. е. совсем не на основании предпосылок руссоизма. Так
же неосновательна аргументация против возможности демократии, основанная на
греховности человеческой природы. Тут опять сбивают воспоминания о Руссо. Как
бы ни относиться к демократии, нужно признать, что она совсем не есть идеал
совершенного социального строя и менее всего предполагает победу над первородным
грехом. Демократия и есть, может быть, форма общественного устроения, наиболее
соответствующая греховной человеческой природе и наиболее дающая возможность ей
себя выразить. А вот идеал самодержавной монархии есть, бесспорно, утопия,
предполагающая победу над греховной природой человека и достижение такого
единства в вере, которого грех человеческий не допускает. Совершенно нелепо
защищать авторитарный строй во всем, охранять иерархическое начало власти и не
допускать ни в чем свободы на основании учения о первородном грехе. Можно
подумать, что носители иерархической власти, представляющие авторитет, изъяты
из первородного греха и менее греховны. В действительности же они особенно
подвержены греховности и вносят греховную похоть в свою власть и в свой
авторитет. Греха нельзя уничтожить силой, потому что уничтожающая его сила сама
греховна в этом уничтожении греха. Это - непреодолимое противоречие. Грех
преодолим, хотя и частично, неокончательно, направленностью духа к правде. И
рефлексия, которая стоит на пути осуществления правды и соблазняет нас
невозможностью правду осуществить, ибо наша природа греховна, есть злая и
греховная рефлексия. Христианский реализм в отношении к человеческой природе не
допускает фантазмов и утопий, ложной социальной мечтательности, но он требует
воли, решившейся реализовать правду в каждое мгновение жизни. Но само
христианское понимание правды в социальной жизни отличается от того понимания,
которое свойственно материалистическому социализму. Христианская этика вообще и
этика творчества в частности не приемлет материалистического миросозерцания,
основанног 1000 о на господстве количества и отрицании качества, требующего
уравнения по низшему, не допускает метафизики равенства, истребляющего бытие,
т. е. метафизики антиперсоналистической, отрицающей личность и ее духовную
жизнь. Идея коммунизма религиозного происхождения и связана с общностью, с
взаимоприобщенностью, но материалистический коммунизм чудовищно извращает ее,
принудительно и механически организуя общество, в котором никакой духовной
общности нет.
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45
|