Бог-Творец
сотворил человека по своему образу и подобию, т. е. творцом, и призвал его
к свободному творчеству, а не к формальному повиновению своей силе. Свободное
творчество есть ответ твари на великий призыв Творца. И творческий подвиг
человека есть исполнение сокровенной воли Творца, который и требует свободного
творческого акта. Но творчество по метафизической своей природе есть всегда
творчество из ничего, т. е. из меонической свободы, предшествующей самому
миротворению. Этот элемент свободы, уходящий в добытийственную бездну, есть в
каждом творческом акте человека, в творческом замысле и в творческом взлете.
Человек в отличие от Бога в творчестве своем нуждается в материи, скульптор
нуждается в мраморе, из которого высекается статуя, но не из этой материи, не
из этого чего-то, взятого из мира, зарождается творчество. В творческий замысел
всегда проникает элемент первоначальной свободы, свободы ничто. И из глубины
этой свободы раздается ответ на Божий призыв. Поразительно, что эту свободу
отрицают, когда речь идет о творчестве, и о ней вспоминают только тогда, когда
речь идет о грехопадении, вине и наказании. Это и есть дефективность
теологического мировоззрения, в силу которой оно не может оправдать и
обосновать творчество человека. Природа творчества может быть понятна лишь в
различении от рождения и в противоположении рождению. Творчество всегда из
свободы, рождение же - из природы, из природной утробы. В рождении не столько
творится небывшее, сколько отделяется и перераспределяется сила бывшего.
Рождающий отделяет часть своей материи, своей природы. Абсолютно новое в мире
возникает лишь через творчество, т. е. свободу, вкорененную в небытии.
Творчество есть переход небытия в бытие через акт свободы. В сущности,
эволюционизм не допускает возможности творчества, ибо не знает свободы, знает
лишь необходимость, для него возможно лишь рождение и перераспределение.
Поразительно, что теологическое мировоззрение нередко совпадает с
натуралистическим эволюционизмом в отрицании творчества. Не только зло, но и
творчество объяснимо лишь из изначальной меонической свободы. Различие между
рождением и творчеством установила теология для понимания внутренней жизни Св.
Троицы и творения мира. Сын предвечно рождается от Отца. Мир же творится Богом,
а не рождается от Бога. Так устанавливается близость по природе, единосущие в
рождении и лишь подобосущие, различие по природе в творчестве. Но рождение и
творчество в Боге и мире имеют разное значение. Рождение в мире всегда есть
распадение и движение по линии дурной бесконечности, в Боге же оно не означает
распадения. Творчество в мире есть творчество нового, небывшего, без распадения
в творимом, без дурной бесконечности. Между творцом и его творением существует
большая связь, чем между рождающим и рожденным. Человек должен в муках рождать
вследствие греховного распадения мира. Творить же он должен сообразно идее
человека, по призванию, сообщенному ему Творцом.
Космогония и
антропогония понятны для нас лишь в свете Христовом. Учение о Христе - Новом
Адаме совсем не есть только сотериология, и явление Христа не есть только
исправление греха. Но и учение о миротворении можно строить только по принципу
Троичности и памятуя о Христе. Его нельзя построить из монархической идеи Бога.
Миро-творение понятно лишь в свете мистерии Св. Троицы. Агнец заклан от
сотворения мира. Божественная жертва изначально входит в план миротворения.
Искупление есть вторичный акт миротворения, новое отношение Бога к твари, более
совершенное, полное и высшее раскрытие Бога как жертвенной любви. Если бы даже
не было грехопадения, то все равно было бы воплощение Сына, раскрытие Бога в
жертве любви, т. е. новый космогонический и антропогонический момент.
Проблема творчества есть прежде всего проблема свободы. Свобода же твари
делается для нас окончательно понятной лишь в явлении жертвенного Лика Бога,
лишь в богочеловеке. Ложь пантеизма прежде всего в том, что он принужден
отрицать свободу человека и мира. Но ведь так 1000 же отрицает свободу твари и
трансцендентный дуалистический теизм или допускает ее исключительно для
нравственной ответственности человека. Не признает свободы и манихейский и
гностический дуализм, полагая источник зла в злом боге или материи. Приходится
признать, что в антиномиях Творца и твари свобода есть парадокс, не вмещающийся
ни в какие категории. Монистическое и дуалистическое понимание отношений между
Творцом и тварью одинаково ведет к отрицанию свободы твари. Человек не
свободен, если он есть лишь явление Бога, лишь частица Божества, и человек не
свободен, если он наделен свободой Богом-Творцом и ничего божественного в себе
не заключает, и он не свободен, если зло проистекает от злого бога, от материи,
в зависимость от которой он попадает. Все точки зрения оказываются опасными для
свободы человека. Христианское учение о благодати и было попыткой спасти
христианскую свободу. Человек не свободен, когда Бог определил свое отношение к
нему как Творец мира, но он свободен, когда Бог определил свое отношение к
нему, посылая ему благодать. Благодать человек свободно принимает или
отвергает, но он не насилуется благодатью. Но и само учение о благодати
подверглось перерождению, после которого оно вступает в конфликт с свободой.
Если благодать действует на человека без всякого участия его свободы, то
получается учение о предопределении. Единственный возможный выход есть
признание несотворенности, т. е. нетварности свободы, ее вкорененности в
ничто. Более рафинированные формы атеизма, как, напр., у Н.
Гартмана,<<20>> основаны на конфликте идеи человеческой свободы и
человеческого творчества ценностей и идеи Бога. Если есть Бог, то человек не
свободен и не может творить ценностей. Точка зрения Н. Гартмана ложна, но
нельзя отрицать серьезность проблемы, которая его беспокоит. Свободу человека
трудно согласовать с существованием Бога, и свободу человека трудно согласовать
с отрицанием Бога и признанием лишь одной небожественной природы. Идеальные
ценности Н. Гартмана, совершенно бессильные и висящие в воздухе, тут не
помогут. Непонятно, откуда берется свобода у человека, как существа
исключительно природного. Парадокс в том, что свобода человека, без которой нет
творчества и нет нравственной жизни, не от Бога и не от тварной природы. Но это
и значит, что свобода не сотворена и вместе с тем не есть божественная свобода.
Признание божественной свободы нисколько не решает вопроса о человеческой
свободе. Такой же парадокс представляет отношение свободы и благодати.
Благодать не только не должна умалять свободу человека, насиловать и лишать
свободы, но должна увеличивать свободу человека, давать высшую свободу.
Парадоксальность и трагичность проблемы свободы и благодати отразилась в спорах
Бл. Августина с Пелагием, янсенистов с иезуитами, в учении Лютера о рабстве
воли, в учении Кальвина о предопределении. Свобода человека сама по себе
бессильна обратить человека к Богу, победить грех, победить собственную
бездонную тьму, преодолеть свой собственный рок. Этого не понимал Пелагий.
Благодать же исходит от Бога, а не от человека и не означает обращения человека
к Богу, победу самого человека над злом и тьмой, не есть ответ человека Богу. С
этим связана ошибка Кальвина и янсенистов. Бессильный характер человеческой
свободы и нечеловеческий характер благодати составляют неразрешимый парадокс.
Тайна Христа-Богочеловека есть разрешение парадокса свободы и благодати, но она
не поддастся рационализации. Теология рационализирует эту тайну и этим лишает
ее смысла, а не сообщает ей смысл. Лишь в Христе-Богочеловеке разрешается
парадокс отношения твари и Творца. Это и есть сущность христианства. Творец и
тварь, благодать и свобода - неразрешимая проблема, трагическое столкновение,
парадокс. Явление Христа есть ответ на вопрошание, на трагическое столкновение
и парадокс. Такова теологическо-антропологическая проблема, предваряющая этику.
Отсюда падает свет на грехопадение и на возникновение добра и зла. Философская
этика должна заниматься не только исследованием различений и оценок по ею
сторону добра и зла, но и возникновением 1000 различений добра и зла и оценок.
Проблема грехопадения есть основная проблема этики, без ее решения этика
невозможна. Этическое есть порождение грехопадения.
2. Грехопадение.
Возникновение добра и зла. Сказание о грехопадении и рае принадлежит
христианству, и оно не приемлется теми этическими мыслителями, которые от
христианства отпали и не хотят религиозно обосновывать этику. Но проблема этики
не может быть даже поставлена, если не признавать, что возникло различение
между добром и злом и возникновению этого различения предшествует состояние
бытия "по ту сторону добра и зла" или "до добра и зла".
"Добро" и "зло" коррелятивны, и в известном смысле можно
сказать, что "добро" возникло лишь тогда, когда возникло
"зло", и падает с падением "зла". Это и есть основной
парадокс этики. Рай и есть то состояние бытия, в котором нет различения и
оценки. Можно было бы сказать, что мир идет от первоначального неразличения
добра и зла через резкое различение добра и зла к окончательному неразличению
добра и зла, обогащенному всем опытом различения. В человеке глубоко заложено
воспоминание об утерянном рае, о золотом веке, чувство вины и греха и мечта о
возвращении в рай, о Царстве Божьем, которое иногда принимает форму утопии
земного рая. Царство Божье мыслится как лежащее "по ту сторону добра и
зла". "Добро", которое осуществляется в этом грешном мире, на
этой грешной земле, всегда основано на различении и отделении от него
"зла" и "злых". Когда торжествуют "добрые", то
они уничтожают "злых", в пределе отсылают их в ад. Торжество
"добра", основанное на различении и оценке, совсем не есть рай и не
есть Царство Божье. Царство Божье нельзя мыслить моралистически, оно по ту
сторону различения. Грехопадение сделало нас моралистами. И мы стоим перед
великой загадкой: как человек мог не захотеть рая, о котором он так вспоминает
и так мечтает в наш мировой зон, как мог он отпасть от рая? Рай представляется
блаженной жизнью, в которой космос был в человеке, а человек был в Боге.
Изгнание человека из рая и значит, что человек выпал из Бога, космос же выпал
из человека. Рай был блаженной жизнью, но был ли он полнотой жизни, все ли
возможности были раскрыты в райской жизни? Библейский рассказ носит экзотерический
характер. В нем даны символы событий духовного мира, но необходимо углубленное
истолкование этих символов. В раю не все было открыто человеку и незнание было
условием райской жизни. Это - царство бессознательного. Свобода человека еще не
развернулась, не испытала себя и не участвовала в творческом акте. Меоническая
свобода, которая была в человеке от ничто, от небытия, была до времени закрыта
в первоначальном акте миротворения, но не могла быть уничтожена. В подпочве
райской жизни оставалась эта свобода, и она должна была проявиться. Человек
отверг мгновение райской гармонии и целостности, возжелал страдания и трагедии
мировой жизни, чтобы испытать свою судьбу до конца, до глубины. Это и есть
возникновение сознания с его мучительной раздвоенностью.<<21>> И в
отпадении от райской гармонии, от единства с Богом человек начал различать и
оценивать, вкусил от древа познания добра и зла, стал по ею сторону добра и
зла. Запрет же был предупреждением, что плоды с древа познания добра и зла горьки
и смертельны. Познание родилось из свободы, из темных недр иррационального. И
человек предпочел горечь различения и смерть райской жизни в невинности и
незнании. Он мог питаться с древа жизни и жить вечной райской жизнью,
вегетативной и бессознательной. Но в невинной райской жизни, в которой человек
питался с древа жизни и не подходил к древу познания, отношение между Творцом и
творением раскрывалось в аспекте Бога-Отца. Божественная Троица не раскрывалась
в раю, и Сын не являлся как бесконечная любовь и жертва. Бог есть лишь питающая
сила. Сказание о рае выражено так, будто был только Бог-Отец, и даже не
Бог-Отец, ибо без Сына нет Отца, а Бог - творческая сила. Парадокс
христианского сознания в том, что Христос не мог бы явиться в райской жизни.
Правда, могут сказать, что в райской жизни присутствовал Бог-Сл 1000 ово, но
Слово не воплощенное и не вочеловечившееся, не приносящее жертвы любви. Райская
жизнь остается совершенно в ветхозаветных категориях, она построена не по
образу Божественной Троичности. Если бы человек остался в райской пассивности и
райской невинности, непосредственной стихийности и бессознательности,
т. е. в стадии жизни божественно-природной, он не познал бы Христа и не
достиг обожения.
Возникновение
познания добра и зла имеет две принципиально различные стороны, и с этим связан
парадокс генезиса добра и зла. Возможно истолкование познания добра и зла как
грехопадения.<<22>> Когда я познаю добро и зло, делаю различение и
оценку, я теряю невинность и целостность, я отпадаю от Бога и изгоняюсь из рая.
Познание есть потеря рая. Грех и есть попытка познать добро и зло. Но возможно
и другое понимание. Совсем не само познание есть грех и отпадение от Бога. Само
познание есть положительное благо, обнаружение смысла. Но срывание с древа
познания добра и зла означает жизненный опыт злой и безбожный, опыт возврата
человека к теме небытия, отказ творчески ответить на Божий зов, противление
самому миротворению. Познание же, с этим связанное, есть раскрытие премудрого
начала в человеке, переход к высшему сознанию и высшей стадии бытия. Одинаково
ошибочно и противоречиво сказать, что познание добра и зла есть зло и что
познание добра и зла есть добро. Наши категории и слова одинаково неприменимы к
тому, что находится за пределами того состояния бытия, которое породило все эти
категории и вызвало к жизни эти слова. Хорошо ли, что возникло различие между
добром и злом? Есть ли добро - добро и зло - зло? Мы принуждены ответить на это
парадоксально: плохо, что возникло различение между добром и злом, но хорошо
делать это различение, когда оно возникло, плохо, что пережит опыт зла, но
хорошо, что мы познаем добро и зло, когда опыт зла пережит. Когда Ницше хочет
заменить различение между добром и злом различением между хорошим и плохим, он
думает, что заменяет категории этические и познавательные категориями
природно-стихийными, т. е. райскими. Но это уже рай после грехопадения. И
Ницше бессилен прорваться в рай. "По ту сторону добра и зла",
т. е. в райской жизни, не должно быть нашего "добра", но не
должно быть и нашего "зла". Между тем как у Ницше это зло остается.
Человек пошел опытным путем познания добра и зла и должен пройти этот
страдальческий путь, но не может претендовать на рай в середине этого пути.
Сказание о рае и грехопадении есть также сказание о генезисе сознания в путях
духа.
Рай есть
бессознательная и целостная природа, царство инстинкта. Райское бытие не знает
раздвоения на субъект и объект, не знает рефлексии, не знает болезненного
сознания, переживающего конфликт с бессознательным. Конфликт сознания и бессознательного,
который, по Фрейду и его школе, порождает все неврозы и психические
расстройства, есть порождение цивилизации. Когда Клагес видит в возникновении
сознания, интеллекта, духа декаданс жизни, болезнь, он, в сущности, выражает на
языке науки и философии древнее сказание о грехопадении и утере рая, но
натурализирует идею рая и думает, что он возможен в мире падшем. Когда Бергсон
противополагает правду инстинкта интеллекту, он вспоминает о рае и о его утере
в грехопадении. В рай хочет вернуться Л. Шестов, когда борется с разумом и
добром. Сознание, связанное с утерей цельности и раздвоением, оказывается как
бы результатом грехопадения. Мы стоим перед основной проблемой: есть ли
сознание - падшее состояние человека, утеря рая? Плоды с древа познания добра и
зла оказались горьки, и горечь эта перешла в самое возникновение сознания.
Сознание возникает в страдании и боли. Сознание есть страдание, и потеря
сознания, угашение сознания представляется нам прекращением страдания.
Достоевский говорит, что страдание есть единственная причина сознания. Сознание
есть мучительное раздвоение. Сознание по природе своей никогда не охватывает
целостного существа человека, от него оно всегда отличается и представляется
ему сферой подсознательног 1000 о и сверхсознательного. Сознание подавлено
подсознательным, как это открывает современная психология, и закрыто для
сверхсознательного. Сознание основано на установке границ и противоположений,
причиняющих боль. Сознание нашего мирового зона, сознание в мире падшем не
может не быть болью и страданием. И потому человек так стремится забыться,
потерять сознание в экстазе, опьянении, если не высшего, то низшего порядка.
Производимые сознанием различения и оценки всегда причиняют боль и страдание.
После грехопадения была раскована добытийственная стихия, меонический хаос и
для охранения образа человека неизбежно было образование сознания, затвердение
сознания. Бессознательное перестало быть райским, в нем образовалось темное
подполье, и сознанием нужно было оградить человека от разверзающейся нижней
бездны. Но сознание заслоняет от человека и сверхсознательное, божественное
бытие, оно мешает интуитивному созерцанию Бога. Поэтому человек пытается
прорваться к сверхсознанию, к верхней бездне, падая нередко в подсознание, в
бездну нижнюю. Сознание нашего греховного мира означает утрату рая. Но рай не
утерян окончательно. Отблески рая и воспоминания о рае остались в человеке. К
целостности, которая недоступна для сознания, к просветлению своей природы, к
блаженству в Боге человек идет через раздвоение, через несчастье и боль, к
высшему благу идет через опыт зла. Гегель говорит о "несчастном
сознании", которое есть раздвоение, для которого Бог стал трансцендентным,
но правильнее было бы сказать, что всякое сознание есть несчастное сознание.<<23>>
Несчастное сознание преодолевается лишь через сверхсознание. В генезисе духа
есть три стадии - первоначальная стихия, райская целостность, целостность
досознательная, не испытавшая свободы и рефлексии; раздвоение, рефлексия,
оценка, свобода избрания; и целостность и полнота после свободы, рефлексии и
оценки, сверхсознательная целостность и полнота. Стадии чти, конечно, нельзя
понимать исключительно хронологически, это идеальная последовательность.
Стихийность, страстность, природная сила есть Ungrund, есть свобода до
сознания, до разума, до добра и истины, до оценки и выбора. Добро и зло
являются позже. В последнюю же целостность и полноту входит весь пережитый
опыт, опыт о добре и зле, опыт раздвоения и оценки, опыт боли и страдания.
Этика есть боль, и никакой другой этики, кроме болезненной, быть не может. Не
может быть блаженства в "добре", блаженство может быть лишь "по
ту сторону добра и зла". Генезис добра и зла, генезис различения и оценки
вкоренен в миф, и основой этики может быть лишь мифологическая основа. Этика с
обеих сторон, в начале и в конце, упирается в сферу, лежащую "по ту
сторону добра и зла", в жизнь райскую и в жизнь Царства Божьего, в
досознательное и сверхсознательное состояние. Лишь сознание с его раздвоением,
рефлексией, оценкой, с его болью и несчастьем, лишь несчастное сознание
находится по ею сторону добра и зла. И наиболее трудный вопрос есть вопрос о
том, что есть "добро" до различения добра и зла и что есть
"добро" по ту сторону различения добра и зла? Существует ли райское
"добро" и существует ли "добро" в Царстве Божьем? Это и
есть основная метафизическая проблема этики, до которой она редко возвышается.
Страницы: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45
|